Назад

НЕИЗВЕСТНЫЙ ЧИЧЕРИН (часть 1)

Очередной Информационный бюллетень ИДД посвящается знаковой фигуре новейшей истории отечественной дипломатии наркому (министру) иностранных дел Советской России Георгию Васильевичу Чичерину. История делается людьми. Но лишь немногим судьбой предназначено оставить в ней свой след. Личность же Г.В.Чичерина во всех отношениях неординарна. Потомственный дворянин по происхождению, получивший блестящее по тому времени образование, он еще в молодости примкнул к левому крылу социал-демократического движения, а впоследствии стал одним из видных деятелей партии большевиков. Второй после Троцкого нарком иностранных дел, Г.В.Чичерин руководил внешнеполитическим ведомством в течение 12 лет. Его талант блестящего оратора и полемиста в полной мере проявился на Генуэзской и Лозаннской конференциях. Подписанные им договоры об установлении дипломатических отношений со странами-соседями России во многом обогатили дипломатическую практику. Учитывая международный авторитет Г.В.Чичерина, даже Сталин, не любивший самостоятельно мыслящих интеллигентов, нередко был вынужден брать Г.В.Чичерина под защиту от леворадикальных "вождей мировой революции", не раз попрекавших наркома его дворянским происхождением .

Судьба Г.В.Чичерина глубоко трагична. Один из последних интеллигентов в большевистской верхушке, он на всех этапах своей профессиональной деятельности являлся убежденным противником тоталитаризма, глубоко переживал разлад с наступавшей эпохой "блестящих посредственностей".

После отставки в 1930 г. Г.В.Чичерин вел себя так "как будто бы его не было". Это соответствовало желанию властей, опасавшихся критики со стороны опального наркома. Но его выступления, статьи, письма полпредам, многочисленные записки, сохранившиеся в архивах МИД, дают возможность по-новому оценить его вклад в развитие российской дипломатии в сложный период истории нашей страны.

В предлагаемый выпуск Информационного бюллетеня включены:

· статья проф. О.Г.Обичкина "Исторические корни и традиции семьи Чичериных";
· обзор документов о Г.В.Чичерине, хранящихся в АВП РИ, подготовленный советником ИДД С.Туриловой;
· статья эксперта ИДД, к.и.н. В.Соколова "Л.Д.Троцкий - первый нарком иностранных дел";
· статья к.и.н. В.Соколова "Г.В.Чичерин и НКИД";
· статья к.и.н. В.Соколова "Неизвестный Г.В.Чичерин";
· статья проф. В.Печатного "Переписка Г.В.Чичерина с Л.Фишером";
· статья советника ИДД в отставке Л.Трофимовой "Штрихи к портрету Г.В.Чичерина";
· статья к.и.н. И.Ховратович "Публицистика Г.В.Чичерина";
· речи, выступления, статьи, письма, телеграммы Г.В.Чичерина, в т.ч. его последняя служебная записка, адресованная преемнику на посту наркома - потрясающий по искренности документ, раскрывающий трагические реалии эпохи, в которую пришлось жить и работать Г.В.Чичерину;
· в качестве иллюстрации публикуется дискуссия о дипломатическом этикете по материалам печати 1923 - 1924 гг.;
· статья зам.директора ИДД Е.Белевич "Музей Г.В.Чичерина в Тамбове".
Особое внимание хотели бы обратить на заключающий Информационный бюллетень материал гл. специалиста ИДД Н.Логиновой о Детском доме им. Г.В.Чичерина. В течение многих лет МИД СССР, а затем МИД России шефствует над Детским домом, видя в этом свой гражданский долг. Мы были бы признательны всем, кто может внести свой посильный вклад в это благородное дело. Номер расчетного счета помещен в конце бюллетеня.

СОДЕРЖАНИЕ

О.Г. Обичкин "Исторические корни и традиции семьи Чичериных"

(из книги "Традиции Российской Дипломатии. Национальные интересы России и дипломатическая деятельность Г.В.Чичерина" М., 1998 г.)

Документы о Г.В.Чичерине в архиве внешней политики Российской Империи

Л.Д.Троцкий (1879-1940) - - первый нарком иностранных дел

Г.В.Чичерин и НКИД

Неизвестный Г.В.Чичерин

(из рассекреченных архивов МИД РФ)

Переписка Г.В. Чичерина с Л. Фишером

(из архива Йельского университета)

[Из книги: "Традиции российской дипломатии. М., 1998 г."]

"Штрихи к портрету Г.В.Чичерина"

(из книги "Традиции Российской дипломатии. Национальные интересы России и дипломатическая деятельность Г.В.Чичерина", М., 1992).

Публицистика Г.В.Чичерина

Речь на первом пленарном заседании Генуэзской конференции

Г.В. Чичерин: Выступления, статьи, письма, телеграммы

Последняя служебная записка Г.В.Чичерина

"№371 30 апреля 1928 г. Тов. Карахану

Дискуссия об этикете в 1923-1924 гг. (по материалам печати). Как должен одеваться советский дипломат?

Мемориальный музей Г.В. Чичерина в Тамбове

Детский дом им. Г.В. Чичерина

Б И Б Л И О Г Р А Ф И Я

Книги и статьи о Г.В.Чичерине


О.Г. Обичкин "Исторические корни и традиции семьи Чичериных"

(из книги "Традиции Российской Дипломатии. Национальные интересы России и дипломатическая деятельность Г.В.Чичерина" М., 1998 г.)

Тамбовские дворяне Чичерины вели свой род от Афанасия Чичерини, приехавшего в Москву в 1472 г. из Северной Италии в свите невесты великого князя Ивана III Васильевича Софьи Палеолог, племянницы последнего византийского императора. Выводить происхождение от иностранца было принято у русских дворян со времени становления Московского государства, поскольку выехавшие к великому князю со своими слугами и принявшие православие феодалы получали от него щедрое вознаграждение. Со временем это стало модой, а потом - обыкновением. Сомнение в иностранном происхождении фамилии Чичериных подтверждается тем, что в южнорусском (тульском, орловском, тамбовском, рязанском) говоре есть слово "чичер", означающее: "резкий холодный осенний ветер с дождем, иногда со снегом"[1]. Судя по тому, что родовые имения Чичериных были сосредоточены исключительно в Кирсановском, Козловском и Тамбовском уездах Тамбовской губернии, они вошли в российское дворянство не ранее второй половины XVI в„ когда начали осваиваться черноземные степи, а вероятнее всего - в 30-40-е гг. XVII a., потому что защищавшие русские селения крепости были основаны: Козлов (ныне Мичуринск) - в 1635 г, Тамбов - в 1636 г., а Тамбовский вал - часть Симбирской засечной черты - заложен в 1647 г.

Род Чичериных внесен в шестую часть дворянской родословной книги Тамбовской губернии и насчитывает более 200 имен. Г.В. Чичерин происходит от второй линии младшей ветви этого рода, сохранившей родовой двухчастный герб: в первой части обращенный влево красный обернувшийся лев на белом поле, во второй части перекрещенные стрела и восточная сабля остриями вверх на золотом поле[2].

Среди Чичериных были монахи и помещики, увозившие чужих жен, чиновники и генералы, но наиболее прославили его интеллектуалы и дипломаты. В "Истории государства Российского" Н.М. Карамзина вписано имя дьяка Ивана Чичерина среди послов, направленных из Тушинского лагеря после бегства Лжедмитрия II к королю Речи Посполитой Сигизмунду III под Смоленск просить его сына Владислава на царство. Его двор наряду с другими был разграблен по приказу царя Василия Шуйского[3], но зато его вознаградил король[4].

Наиболее известен дядя Георгия Васильевича Борис Николаевич Чичерин (1828- 1904 гг.), видный либеральный деятель 60-80-х гг. XIX в., крупный юрист, профессор Московского университета и московский городской голова в 1882-1883 гг. Его популярность как специалиста была так велика, что его пригласили преподавать государственное право наследнику Николаю Александровичу - будущему императору Николаю II.

 

Георгий Васильевич Чичерин (1872-1936)

Василий Николаевич Жоржина Егоровна (Каролина Георгиевна)
баронесса фон Мейендорф
Николай Васильевич (1803-1859) барон Егор Казимирович (Георг Вальтер Конрад) Софья Густавовна фон Мейендорф - Штакельберг
граф Штакельберг, посол в Вене,
участник Венского конгресса 1814-1815 гг.

Отец будущего наркома - Василий Николаевич Чичерин служил секретарем российской дипломатической миссии в Турине при дворе короля Сардинии и Пьемонта, вскоре ставшего королем Италии Виктором-Эммануилом [1], затем получил назначение советником посольства в Париже, где подпал под влияние религиозного сектантства. В 38 лет он уже штатский генерал (действительный статский советник), кавалер двух российских орденов - Анны 2-ой степени (известной всем "Анны на шее") и Владимира 3-й степени, французского ордена Почетного легиона. Его карьера оборвалась неожиданно: в 1867 г душевнобольной двоюродный брат его жены Р.К.Мейендорф публично оскорбил его, за чем должна была последовать дуэль. Однако 38-летний дипломат не стал драться с больным родственником и был вынужден подать в отставку. Чтобы доказать свою храбрость, он пошел во время русско-турецкой войны 1887-1888 гг. в Красный Крест и подбирал раненых под огнем противника. Он остался живым, но застудил легкие и спустя 4 года умер. Религиозная экзальтация, долгая болезнь и смерть отца оставили тяжелые впечатления в душе ребенка.

Семья матери также имела предков-дипломатов. Из них наиболее известен прадед Георгия Васильевича - российский посол в Вене в начале XIX в. граф Штакельберг, участвовавший в знаменитом Венском конгрессе 1815 г. Рассказы матери и бабушки, хранивших в памяти семейные предания, их рассказы о жизни дипломатических и придворных кругов, чтение исторических книг и дипломатических документов, сохранившихся в семье, рано пробудили в душе ребенка интерес к дипломатии. Даже обычные у мальчишек игры в войну заканчивались у него заключением мира с написанием соответствующего принятой форме трактата[5].

Пройдя курс классической гимназии в Тамбове, а затем в Петербурге, Г.В. Чичерин поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где пережил мучительные душевные искания. И в Тамбове, и особенно в столице, его терзал разительный разлад между наблюдаемой им жизнью низов и верхов общества - к последним принадлежали его многие родственники. Среди них выделялся обер-камергер двора Эммануил Дмитриевич Нарышкин, дальняя родня правящей династии, награжденный высшими орденами империи: Андрея Первозванного и Александра Невского с бриллиантами. Сама же семья со времени болезни и тем паче после смерти отца жила более, чем скромно, разумеется, по меркам своего круга.

В 1896 г. он, вопреки мнению высокопоставленных родственников, поступил на службу в Архив Министерства иностранных дел, желая быть подальше от практической деятельности правительственного аппарата. Здесь он близко сошелся со своим непосредственным начальником - известным историком Н.П. Павловым-Сильванским и был привлечен им к написанию юбилейной истории Министерства иностранных дел России. Выполняя это поручение, он глубоко изучил внешнюю политику эпохи Александра II - труднейший период, когда министру иностранных дел А.М. Горчакову пришлось восстанавливать внешние связи и международный престиж страны после поражения в Крымской войне. Павлов-Сильванский по своим взглядам был близок к будущим кадетам, однако он был знаком с марксистской литературой и одним из первых в России начал изучать историю русского освободительного движения, труды А.Н. Радищева и декабристов. В это же время Г.В. Чичерин сблизился с некоторыми революционными деятелями, оказывая им услуги технического характера, что создало опасность ареста. Зная это и стремясь глубже изучить теорию и практику социализма, он в 1904 г. легально выехал в Берлин. Началась эмиграция, продолжавшаяся до начала 1918 г.

Сначала он познакомился с эсерами, но его быстро оттолкнул их теоретический эклектизм, неисторичность, ставка на чувство. Больше всего его привлекли марксизм и практика германской социал-демократии. Он близко познакомился с Карлом Либкнехтом, а затем с Лео Тышко (Иогихесом), мужем Розы Люксембург. В 1905 г. Георгий Васильевич вступил в Берлинскую секцию Комитета Заграничной организации большевиков. Длительная болезнь не дала ему возможности вернуться в Россию в разгар революционных событий, а потом уже было поздно.

В 1907 г. на съезде заграничных организаций к тому времени объединенной РСДРП он был избран секретарем Заграничного Центрального бюро РСДРП (под псевдонимом "Орнатский") и главные усилия направлял на достижение ее единства, в то время как собравшиеся в эмиграции лидеры анализировали причины поражения революции, находя их главным образом в тактике соперников. В то время Чичерин считал большевистскую тактику "левого блока" с эсерами сектантской и высказывался за единовременные соглашения со всеми вплоть до кадетов при сохранении свободы действий. Его увлекла отвергавшаяся большевиками идея "рабочего съезда" как массовой пролетарской организации. Все это привело к сближению с меньшевистской группой, собравшейся вокруг газеты "Голос социал-демократа", редактировавшейся Ю.О. Мартовым, и разрыву с большевиками. Особенно резко высказывался он против созыва ими Пражской партийной конференции[6].

В конце 1907 г за проживание по чужому паспорту Чичерина присудили к штрафу и выслали из Пруссии. Сначала он жил в окрестностях Дрездена, а затем переехал в Париж, где близко познакомился с французскими социалистами, но его оттолкнул дух мещанства и карьеризм партийных лидеров. Чичерин обращает внимание на молодежное социалистическое движение, видя в нем будущность революции. Все более разочаровываясь в меньшевиках-мартовцах, Георгий Васильевич приветствовал Августовский блок 1912 г. как путь к восстановлению единства РСДРП, однако после выхода из него его организатора Троцкого разочаровался и в нем. Последние надежды связывал он с К. Либкнехтом.

Начало первой мировой войны окончательно раскололо международное социалистическое движение на сторонников и противников союза со "своей" буржуазией и правительствами. Переехав в Брюссель, Г.В. Чичерин вступил в "принципиальную" комиссию русских эмигрантов и решительно высказался против вступления социалистов-эмигрантов добровольцами во французскую армию.

Перебравшись в Лондон, он, проанализировав прежние антивоенные резолюции Штутгартского и Базельского конгрессов II Интернационала и анархистскую тактику массового дезертирства из армии в случае войны, признал правоту тактики большевиков - поражения своего правительства в империалистической войне. В Лондоне Чичерин сблизился с левым крылом британских тред-юнионов и Британской социалистической партией.

После Февральской революции 1917 г. он резко отверг революционное оборончество, отстаивавшееся приехавшей в Лондон комиссией из видных меньшевиков - деятелей Петроградского Совета. Практическая его деятельность была направлена на организацию возвращения политических эмигрантов в Россию. В Делегатской комиссии эмигрантских организаций Чичерин столкнулся с интригами эсера Гавронского и поверенного в делах России В.Д. Набокова, стремившихся не допустить возвращения большевиков и других левых социалистов - противников войны. По их настоянию английское правительство в административном порядке заключило его в тюрьму в Брикстоне. Лишь в январе 1918 г. он был обменен на задержанного в России британского посла сэра Джорджа Бьюкенена и выехал на родину.

9 (22) января 1918 г. Георгий Васильевич был временно назначен заместителем наркома по иностранным делам и фактически возглавил наркомат, поскольку нарком Л.Д. Троцкий практическими делами ведомства занимался мало. Провал его тактики "ни мира, ни войны" вызвал его заявление об отставке 22 февраля 1918 г. 24 февраля она фактически была принята с возложением на Г.В. Чичерина текущей работы по наркомату[7]. Объявления об отставке Троцкого сделано не было, чтобы не подчеркивать смену внешнеполитического курса правительства. 13 марта он был официально утвержден в должности заместителя наркома, 9 апреля назначен исполняющим его обязанности, а с 30 мая 1918 г. официально стал народным комиссаром по иностранным делам РСФСР. С 6 июля 1923 г (с реорганизацией наркомата в Наркомат иностранных дел СССР) по 25 июля 1930 г. он был наркомом, одновременно - членом ЦИК Союза ССР и ЦК РКП (б) - ВКП (б)[8].

Г.В. Чичерин пришел к марксизму как русский интеллигент под влиянием и чувства, и разума. Глубоко и разносторонне образованный, он не был ни фанатиком идеи, ни бездумным исполнителем. Если

Троцкий рассматривал Наркомат по иностранным делам исключительно через призму внешнеполитической пропаганды и говорил: "Вот подпишем мир и прикроем эту лавочку", - то Георгий Васильевич внес в формирующийся абсолютно заново аппарат наркомата высокую культуру и профессионализм. Отсюда неизбежные столкновения с полпредами из бывших эмигрантов и подпольщиков, бравировавшими радикализмом и презиравшими "буржуазные условности". Особенно напряженные отношения установились у него с А.А. Иоффе, фанатичным сторонником Троцкого, открыто заявлявшим в печати, что он давал деньги на оружие германским социал-демократам во время ноябрьской революции.

Г.В. Чичерин был убежденным государственником, на первый план ставившим национальные интересы страны. Много лет участвуя в международном социалистическом движении, он не был чужим в политических кругах Коминтерна, Советской России и СССР, принадлежа к той части партийной элиты, которая обеспечивала историческую преемственность, особенно важную для внешней политики страны. Обострение его тяжелой болезни - диабета - совпало по времени со сменой правящей элиты в конце 20-х гг., когда на первый план выходили исполнители, не блиставшие ни культурой, ни самостоятельностью мышления. Воспитанный Чичериным аппарат НКИД дольше других сопротивлялся этой смене и вопреки давлению сверху еще сохранял преемственность на протяжении 30-х годов.


1999, ИДД. Все права защищены .
1. Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. Изд. 2-е, исправленное и дополненное, т. IV, 1882, с. 609.
2. См. Дворянский календарь: Справочная родословная книга российского дворянства, тетрадь 3. СПб.. ВИРД. 1997. с. 86. 90, 93.
3. Ni. Н.М. Карамзин. История государства Российского, кн. III, т. XII, с. 116. прим. 486.
4. Ni. там же, прим. 655.
5. См. Авторизированную биографию Г.В. Чичерина // Деятели СССР и революционного движения в России: Энциклопедический словарь Гранат. М., Советская энциклопедия, 1989, стлб. 216-217.
6. См. "Коммунист", 1962, М.
7. См.: Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б): август 1917 г. - февраль 1918 г. М„ Госполитиздат, 1958, с. 208, 225.
8. Ni. В.В. Похлебкин. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах, вып. 1. 2-е изд., испр. и доп. М., Международные отношения, 1995, с. 280.

 


Документы о Г.В.Чичерине в архиве внешней политики Российской Империи

Георгий Васильевич Чичерин после окончания историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета в 1898 г. поступил на службу в Государственный и Санкт-Петербургский Главный архивы министерства иностранных дел. Чичерин работал в министерстве до отъезда за границу в 1904 г.

В 1898-1905 гг. Чичерин числился при архивах внешнеполитического ведомства России "Чиновником сверх штата". С 1906 по 1908 г. (когда он был арестован в Германии за принадлежность к социал-демократической партии) он считался "Причисленным к архивам министерства иностранных дел России"[1].

В Ежегоднике министерства иностранных дел 1908 г. Чичерин не упоминался, а в 1909 г. сообщалось об увольнении со службы Чичерина, "причисленного к Государственному и Санкт-Петербургскому Главному архивам министерства иностранных дел России "[2].

За время работы в архивах внешнеполитического ведомства Георгием Васильевичем был выполнен ряд исследований, часть из них нам известна, некоторые же пока еще не найдены. Чичерин принимал участие в написании юбилейного издания к 100-летию министерства иностранных дел России "Очерк истории Министерства иностранных дел 1802-1902 гг." (СПб, 1902). На основании архивных документов он подготовил большую работу о канцлере А.М. Горчакове. Рукопись этого незавершенного труда была найдена в 1964 г. в Центральном государственном историческом архиве (ЦГИА) в Ленинграде. Сведения о находке и отдельные главы рукописи были опубликованы в 60-70 годах[3].

В Архиве внешней политики России нет личного фонда Г.В. Чичерина, однако выявлено значительное количество автографов и материалов о его деятельности[4]. Эта работа продолжается.

Какие же материалы, относящиеся к имени и деятельности Чичерина, найдены в АВП РИ? Там хранится формулярный список 1851 г. отца Г.В. Чичерина -Василия Николаевича. Он начинал свою службу в 1850 г. также в архиве министерства иностранных дел России (Санкт-Петербургском Главном архиве) канцелярским служащим в чине коллежского секретаря [5].

В фонде "Департамент личного состава и хозяйственных дел" (ДЛСХД) имеется переписка об отставке в 1869 г. от службы действительного статского советника В.Н. Чичерина, подлинник его прошения об отставке, черновик аттестата о службе в министерстве в 1850-1869 гг. Дипломатические документы, составленные отцом Г.В. Чичерина, можно найти в разных фондах АВПР: Азиатском департаменте, миссиях в Рио-де-Жанейро, Мюнхене, Турине, Париже, где в разные годы служил В.Н. Чичерин.

В фонде ДЛСХД хранятся также личные документы Г.В. Чичерина[6] - его прошение от 27 января (ст. ст.) 1898 г. [7] на имя импе- ратора Николая II о принятии на службу в министерство иностранных дел: "Дабы повелено было прошение мое принять и меня на службу по министерству иностранных дел определить"[8]. На прошении Чичерина директор Государственного и Санкт- Петербургского Главного архивов министерства Д.Ф. Стюарт написал, что "Препятствий с моей стороны не встречается" [9], 27 января 1898 г. Стюарт в записке старшему советнику министерства В.С.Оболенскому-Нелединскому-Мелецкому отмечал: "Вчера, именем в.с.-ва, явился ко мне Чичерин, прося причислить... к... архивам, по которым он изъявил желание продолжать свою службу"[10]. Стюарт предупредил Чичерина, что свободной вакансии нет и по ограниченности штатов архивов неизвестно, когда она откроется. Он просил Оболенского-Нелединского-Мелецкого ответить: "Угодно ли Вам будет допустить удовлетворение ходатайства г. Чичерина с тем, чтобы впредь до открытия штатной вакансии ему производить после 3-х месячного испытания жалованья из имеющейся в моем распоряжении суммы начиная с 25 и до 50 руб. в месяц"[11].

В деле о приеме Чичерина на работу в министерстве сохранились следующие документы: выписка из свидетельства о рождении 20 ноября 1872 г.[12] и крещении, свидетельство о дворянстве, явке к воинской повинности ратника ополчения второго разряда в 1894 г., подлинный диплом об окончании Санкт-Петербургского университета в 1895 г., клятвенное обещание о непринадлежности к тайным и другим обществам[13].

В циркуляре по министерству иностранных дел России [?] 4 от 5 февраля 1898 г. отмечалось, что "Георгий Чичерин, окончивший Санкт-Петербургский университет с дипломом 1 степени, причислен к Государственному и С.-Петербургскому Главному архивам министерства иностранных дел с 27 января 1898 г.". Указом от 10 сентября того же года Чичерин назначался коллежским секретарем[14]. С апреля 1901 г. Чичерин - титулярный советник[15].

Чичерин поступил в архивы министерства иностранных дел России в то время, когда там трудились великолепные историки, блестящие знатоки архивного дела в России: НЛ.Павлов-Сильванский (в Петербурге), С.А. Белокуров, В.А.Уляницкий (в Москве) .

Значительное место в жизни Чичерина в 1898-1904 гг. занимает дружба с Н.П. Павловым-Сильванским[16], делопроизводителем Государственного и Санкт-Петербургского Главного архивов министерства иностранных дел, крупным русским ученым, специалистом по истории феодализма и международных отношений России. В 1901 г., в преддверии 100-летия министерства (8 сентября 1902 г.), началась работа над изданием "Очерка истории министерства иностранных дел"[17]. Вместе с С.А. Белокуровым, Н.П. Павловым-Сильванским, Н.В. Голицыным Чичерин принял участие в подготовке этого труда. От периода его работы в архивах министерства в АВПР сохранилось дело "Занятия Чичерина"[18]. Оно состоит из нескольких папок, на одной из них надпись: "Остальное передано директору С.М. Горяинову" (Горяинов - с 1902 г. директор Государственного и Санкт- Петербургского Главного архивов министерства иностранных дел России). На другой надпись на французском языке: "Работы Ю.В. Чичерина над "Историей"". В этом обширном деле собраны сведения о просмотренных Чичериным архивных делах начала XIX в., 1868-1870 гг., копии документов, его заметки об изученных материалах и выписки об их литографировании. Здесь отложился первоначальный, черновой материал, использованный в дальнейшем для "Очерка" и "Горчакова". Обращает внимание то, как тщательно и досконально изучал он источники по внешней политике России XIX в.

Работа Георгия Васильевича по "Очерку истории министерства иностранных дел", исследовательская и редакторская, отражена в трех делах АВПР. В фонде Н.П.Павлова-Сильванского сохранилось 28 писем и открыток Чичерина за 1901-1903 гг. [19] Они посланы из Монрепо (Финляндия), имения его тетки, где Георгий Васильевич работал над "Очерком". Часть заметок и писем составлена в архиве.

Его увлекала в то время работа с архивными документами. В статье Е.Ю. Наумова "Переписка Г.В. Чичерина с Б.Н. и А.А. Чичериными в фондах московских архивов"[20] приводятся выдержки из писем Г.В.Чичерина начала XX в. родственникам, в которых он сообщал о своей работе в архивах министерства иностранных дел России и, в частности, над "Очерком".

Так, 16 января 1903 г. он писал своему дяде, историку и общественному деятелю буржуазно-либерального направления Б.Н. Чичерину: 'Эти два года я был занят работами по составлению истории Министерства иностранных дел... Конечно, в общем мои труды гораздо обширнее, чем то, что попало из них в книгу... В ней самое краткое резюме того, что я сделал. Я преимущественно занимался эпохою Александра II и сначала исследовал политику его царствования в полном объеме, не для гласности; затем, согласно данным мне указаниям, я составил краткий обзор la partie ostensible (открытой части. -С.Т.); этот краткий обзор прошел еще через несколько рук и был крайне сокращен; наконец, я участвовал в составлении окончательного текста, совещаясь с другими лицами. Это первый связный очерк внешней политики Александра II, построенный на серьезных основаниях; литература предмета полна грубейших ошибок. Из эпохи Николая I я занимался ближайшим образом Крымскою войною, но изложение этого места в окончательной редакции столь кратко... Отчасти я участвовал и в обсуждении отдельных частейизложения эпохи Николая I. Я занимался и царствованием Александра III; часть посвященной ему главы основана на моих исследованиях по отдельным вопросам политики того времени. Очень много энергии было положено на обирание коллекции портретов: она вышла действительно интересною. Я вел также обширную переписку с разными лицами по поводу нашего издания. Зато в чем я совершенно не участвовал... - это изложение настоящего царствования. К текущей политической переписке мы не имеем доступа; поэтому составление очерка политики Николая II было поручено чиновникам из нынешних деятелей. Результат показывает, что такое нынешняя бюрократия. Более глупым чиновничьим образом нельзя было написать, с канцелярским многословием, гимназическим красноречием и пафосом, непрерывным фимиамом...

Таким образом, два года я имел иллюзию деятельности. Это был счастливый случай исключительного характера. При своем рамоллиссементе я не могу сделаться историком, и между тем я 2 года писал историю"[21]. Сохранились черновики различных вариантов разделов и глав "Очерка", написанных Чичериным[22].

Считается общепризнанным, что Георгий Васильевич написал в "Очерке" только V главу, посвященную дипломатии России в период, когда руководителем внешней политики был А.М. Горчаков. Иногда упоминают и раздел, связанный с деятельностью преемника Горчакова - Н.К. Гирса (а ему ведь посвящена вся VI глава "Очерка"). Сохранились чичеринские черновые материалы V и VI глав, правки печатного текста, часть корректурных листов, многочисленные выписки из книг и дел о внешней политике России конца XIX - начала XX a„ варианты глав, иллюстрации с его разметкой.

Итак, Чичерин принимал участие в написании и редактировании V, VI глав "Очерка", подбирал литературу к VII главе, посвященной правлению Николая II. В одном из дел сохранилось письмо Чичерина Павлову-Сильванскому, без даты, в нем он посылал свою таблицу важнейших внешнеполитических событий 1895-1898 гг., а также писал о том, какую литературу нужно еще изучать по этому периоду, чтобы пополнить таблицу.[23]

В конце 1903 г. царская охранка напала на след революционной группы В.М. Нарбута, с которой был связан Чичерин, в связи с чем он был вынужден выехать за границу. В АВПР хранится докладная записка Чичерина на имя директора Государственного и Санкт-Петербургского Главного архивов министерства иностранных дел. Георгий Васильевич писал: "Ввиду необходимости для поправления здоровья отправиться за границу, имею честь покорнейше просить ваше превосходительство ходатайствовать о разрешении мне заграничного отпуска сроком на два месяца. 15 мая 1904 г.". На прошении Чичерина директор архивов Горяинов поставил резолюцию: "В удовлетворении изложенного ходатайства препятствий не встречается"[24].

В 1904 г. Чичерин легально выехал за границу, где активно включился в революционную работу. Только в 1908 г. циркуляром по министерству иностранных дел России за [?]2 от 22 января 1908 г. "причисленный к Государственному и Санкт-Петербургскому Главному архивам министерства иностранных дел России титулярный советник Чичерин уволен со службы".

Находясь за границей (в санаторном местечке Целендорф, близ Берлина), Георгий Васильевич 30 августа 1904 г. направил в архивы министерства иностранных дел письмо следующего содержания (выявлено в 1987 г.) : "Нижеподписавшийся... итулярный советник Георгий Васильевич Чичерин имеет честь препроводить для пополнения коллекции архивов копию изданной японским правительством Белой книги, заключающей документы, относящиеся к переговорам, которые происходили в 1903 г. между микадональным и имперским правительствами"[25]. В этом же деле находится печатная копия книги, присланной Чичериным (на 56 машинописных страницах).

В Германии в 1904 г. начался новый период его жизни, связанный с социал-демократическим движением. В конце 1907 г. революционная деятельность Чичерина привлекла внимание департамента полиции. 20 декабря 1907 г. он был арестован. В АВПР есть дело "О причастности Чичерина к агитации российской социал-демократической партии"[26] (с грифом "Секретно"). В этом деле сохранилась переписка министерства с департаментом полиции и российским посольством в Берлине об аресте Чичерина.

27 декабря 1907 г. начальник II департамента министерства А.К. Бентковский в шифровке в Берлин первому секретарю посольства В.В.Муравьеву-Апостолу-Коробьину, предписал выяснить следующее: "В корреспонденции "Биржевых ведомостей" из Берлина от 21 декабря упомянуто, что в числе арестованных русских в Шарлоттенбурге узнан один очень богатый русский помещик Чичерин. Так как титулярный советник Георгий Васильевич Чичерин, причисленный к нашему Петербургскому архиву, проживал в последнее время в санатории в окрестностях Берлина, благоволите... навести справки о личности арестованного и... о последующем телеграфировать"[27].

29 декабря 1907 г. был направлен ответ: "По наведенным и только что полученным сведениям, арестованный Чичерин есть именно служащий в нашем министерстве чиновник, скрывавшийся здесь под разными именами. Он вышел из больницы 10 июля и играл среди арестованных выдающуюся и деятельную роль. Подробности письмом"[28].

31 декабря 1907 г. Бентковский, извещая М.И. Трусевича - директора департамента полиции - об аресте Чичерина и содержании полученной им информации из Берлина, отмечал: "До подробного выяснения настоящего случая министерство иностранных дел воздерживается от принятия мер относительно служебного положения г. Чичерина". Он просил также Трусевича , "если у него есть сведения о названном лице", сообщить '"ему для доклада г. министру иностранных дел" [29].

1 января 1908 г. российское посольство в Берлине направило в министерство иностранных дел письмо из министерства внутренних дел "касательно участия в политической пропаганде Г.В. Чичерина, принимавшего видное участие в этом движении"[30] (письмо в деле отсутствует).

16 января 1908 г. директор департамента полиции сообщил Бентковскому (на письме гриф "Совершенно секретно"), [?oi] "задержанный 2 января в Шарлоттенбурге русский подданный Чичерин известен был и ранее департаменту полиции как член Берлинского бюро российской социал-демократической рабочей партии и участник в издании социал-демократических бюллетеней, печатающихся в Берлине на немецком языке, причем в революционной среде он известен был под кличками "А.0рнатский"и "Баталин", 2 января Чичерин задержан был полицией в Шарлоттенбурге в квартире русского подданного Блоха, у которого в то присужден к уплате штрафа в размере 30 марок. 6 января состоялось постановление о высылке его из пределов Пруссии, и в тот же день мера эта приведена была в исполнение.

К изложенному считаю присовокупить, что о принадлежности Чичерина к ведомству министерства иностранных дел в департаменте полиции не имелось сведений до получения письма в. превосходительства от 31 декабря 1907 г., так как иначе я не преминул бы довести до Вашего сведения о революционной деятельности названного должностного лица" [31].

До 1918 г. Чичерин находился за границей, проживая в разных странах Западной Европы. В январе 1918 г. Советское правительство добилось его освобождения из лондонской тюрьмы, куда он был заключен британскими властями в 1917 г. По возвращении на родину Чичерин вступил в ряды большевистской партии и по предложению В.И. Ленина был назначен в феврале 1918 г. заместителем народного комиссара по иностранным делам, а в мае 1918 г. - наркомом по иностранным делам РСФСР (с 1923 г. СССР)

Годы работы в архивах Министерства иностранных дел помогли ему глубоко изучить внешнюю политику России по первоисточникам, что помогло ему в работе на посту наркома. Биографам Г.В. Чичерина еще предстоит проанализировать его работу в архивах министерства иностранных дел России над дипломатическими документами второй половины XIX в. и написанием "Очерка министерства иностранных дел".

С. ТУРИЛОВА

1999, ИДД. Все права защищены .

1. Ежегодник МИД 1898, с. 87; 1899, с. 75; 1900, с. 75; 1901, с. 73; 1902, с. 83; 1903. с. 44; 1904, с. 47; 1905, с. 48; 1906, с. 48; 1907, с. 29.
2. Ежегодник МИД, 1909, с. 188.
3. См„ например: Нева, 1964, ? 5; Новая и новейшая история, 1966, ? 2, ?4; Советские архивы, 1974, ? 5.
4. Часть этих материалов (без указания архивных шифров) упоминается в книгах: Зарничкий С.В., Сергеев С.С. Чичерин. М„ 1966; Горохов И.И.. Замятин Л.М., Земское И.И. Чичерин - дипломат ленинской школы. I„ 1979; ХовраювичИА. ГВ. Чичерин. М., 1980; Вестник МИД СССР. 1987, №5,с,48-51.
5. Архив внешней политики России (далее - АВПР), ф. ДЛСХД, оп. 474, д. 3609, л. 1-2.
6. Там же, он. 749, д. 1223, я. 223-230.
7. Даты приводятся по старому стилю, В некоторых документах даются две даты - по старому и новому стилю.
8. АВПР, ф. ДЛСХД, оп. 749, д. 1223, л. 227.
9. Там же, л. 227.
10. Там же, л. 228.
11. Там же.
12. На самом деле Чичерин родился 12 ноября (24 ноября н.ст.). Об этом, например, см.: Чичерин Георгий Васильевич (авторизованная биография). Энциклопедический словарь Гранат, т. 41, ч. III, с. 215-229.
13. АВПР, ф. ДЛСХД, оп. 749/1, д. 1223, л. 223-230.
14. Там же, л. 223-230. Циркуляры по МИД России, 1898 г., ?4 от 5 февраля, ? 28 от 23 сентября. В Циркуляре ? 18 от 5 июня 1898 г. сообщалось об увольнении Г.В. Чичерина в отпуск на три месяца, В документах министерства иностранных дел Чичерин иногда именуется Юрием (см., например, АВПР, ф. ДЛСХД, оп. 749/1, д. 123, л. 223. Так он подписывает письма Н.П. Павлову-Сильванскому).
15. АВПР, ф. ДЛСХД. Циркуляры по МИД России, 1901 г., ?8 от 1 апреля.
16. В 1988 г. в серии "Памятники исторической мысли" вышел труд Н.П.Павлова-Сильванского "Феодализм в России". Издание подготовлено С.О.Шмидтом и С.В.Чирковым, во вступительной статье приводится переписка Чичерина с Павловым-Сильванским 1901-1907 гг. (из Отдела Рукописей Института русского языка и литературы).
17. АВПР, ф, ДЛСХД, оп. 749/2, 1902, л. 496 (без названия).
18. АВПР, ф. Коллекция документальных материалов (далее - КДМ), оп. 926, д. 57, л. 1-199.
19. АВПР, ф. Н.П.Павлов-Сильванский, оп. 850, д. 7, л. 1-82.
20. Археографический ежегодник. 1980 г. .М., 1981, с. 212-226.
21. Там же, с. 222-223.
22. АВПР, ф. ДПСХД, оп. 749/2, 1902 г., .дело ? 495. Дело обнаружено в АВПР в '1983 г. М.Н. Ореховым.
23. Там же, л. 15406-162. В оп. 731 этого же фонда в деле 42-43 хранятся корректурные листы и отпечатанные главы труда. Больше существует экземпляров 1-11 глав, составленных Белокуровым и Голицыным, но есть и разрозненные экземпляры V главы, полностью написанной Чичериным, так же как и последующих разделов "Истории Министерства иностранных дел".
24. АВПР, ф. ДЛСХД, оп. 336/2, д. 336, л. 371, ч. II.
25. АВПР, Делопроизводство Санкт-Петербургского Главного архива, 1904, я. 3, без названия.
26. АВПР, ф. ДЛСХД, оп. 481, д. 308.
27. Там же, л. 1-106.
28. Там же, л. 2.
29. Там же, л. 5 - 6 (черновик).
30. Там же, л. 7.
31. Там же, л. 9-9об.

 


Л.Д.Троцкий (1879-1940) -
первый нарком иностранных дел

Пожалуй, ни одна крупная политическая фигура нашего недавнего прошлого не вызывала такого противоречивого к себе отношения, как фигура Троцкого. При этом его заслуги на фоне противопоставления Троцкого Сталину нередко преувеличиваются. Вряд ли этому стоит удивляться - как политик и личность, Троцкий действительно соткан из противоречий. Он - один из руководителей Октября 1917 г., человек, сыгравший выдающуюся роль в становлении Красной армии, видный деятель Коминтерна в начале 20-х годов. Но он же идеолог военного коммунизма, жестких форм пролетарской диктатуры, автор планов милитаризации труда и огосударствления профсоюзов, сторонник авантюристического подталкивания революций и перенесения их в другие страны военным путем. В этом смысле некоторые историки называют его "сталинистом до Сталина", а другие - Сталина последовательным троцкистом.

Публикация на тему "Неизвестный Чичерин" требует сказать несколько слов о предшественнике Георгия Васильевича, ставшем первым советским наркомом по иностранным делам.

Л.Д.Троцкий (Лейба Давидович Бронштейн) родился 25 октября (7 ноября) 1879 г. в семье земельного арендатора в сельце Яновка Херсонской губернии. Учился в Одесском реальном училище Св.Павла. Уже мальчиком он выделялся среди своих сверстников умом, красноречием и честолюбием. Переехав в Николаев, он создал Южно-русский рабочий союз, став одним из его руководителей. Затем тюрьма, ссылка, побег за границу, где в 1902 г. в Лондоне он впервые встретился с В.И.Лениным. Но уже через год после П съезда РСДРП от симпатий Ильича к Троцкому не осталось и следа. Их дороги надолго разошлись.

В мае 1917 г. Л.Д.Троцкий вернулся в Россию, где не был после революции и ареста в 1905-1906 гг. Вступив в июле в партию большевиков, он быстро завоевал авторитет и уже в сентябре был избран по предложению Л.Б.Каменева на пост председателя Петроградского совета. Троцкий принял активное участие в деятельности Военно-революционного комитета, который осуществил государственный переворот.

Заняв пост наркома, Троцкий не считал необходимым разрабатывать долгосрочную внешнеполитическую программу своей деятельности. Он направил в здание Министерства иностранных дел России уполномоченного Ивана Абрамовича Залкинда, придав ему позже в подкрепление своего секретаря по особым поручениям Николая Григорьевича Маркина.

Н.Г.Маркин родился в 1893 г. в селе Сыромясь Пензенской губернии в крестьянской семье. Уйдя из дому в город на заработки, он стал электромонтером, профессия довольно редкая для того времени. Тогда же включился в революционное движение. Был арестован. Когда началась первая мировая война, его призвали на службу в 1-й Балтийский флотский экипаж. Февральская революция застала его в Кронштадте. Он стал членом Центробалта, делегатом 1 Всероссийского съезда Советов. С середины октября он сотрудничает в печатном органе Петроградского совета - газете "Рабочий и солдат". Именно в эти дни он познакомился с Л.Д.Троцким. Накануне Октябрьского восстания Маркин был назначен комиссаром Военно-революционного комитета.

"Овладеть" министерством иностранных дел в отличие от Зимнего дворца наркому оказалось не так легко. Дипломаты-чиновники не желали подчиняться новой власти. Приехавшему в МИД И.А.Залкинду вице-министр А.А.Нератов заявил, что будет говорить только с лицом, которому новое правительство поручит внешние сношения. 27 октября (9 ноября) в МИД без какой-либо охраны пришел Троцкий. Он предложил А.А.Нератову службу в наркомате, но тот отказался и ушел домой. Встречу Троцкого с чиновниками Министерства организовал другой заместитель министра А.М.Петряев. На собрание пришли все сотрудники, даже машинистки и курьеры. Л.Д.Троцкий заявил, что новое правительство не собирается никого увольнять или репрессировать. Он высказал пожелание, чтобы ему предоставили секретные договоры, а также перевели на иностранные языки только что принятый Съездом Советов "Декрет о мире".

Вспоминая позже в своих "Записках" эти события, бывший руководящий сотрудник российского МИД Г.Н.Михайловский писал: "Вид Троцкого, напомаженного и завитого, бледного, небольшого роста, скорее худощавого, чем полного, с тонкими ногами, вызывал труднопередаваемую реакцию в этом бесспорно самом аристократическом ведомстве Петрограда... Никакие резолюции..., абстрактные рассуждения не доказывали с такой очевидностью, что большевистский переворот есть катастрофа..."[1]

Сотрудничать с новой властью чиновники отказались, указав, что тексты договоров с союзниками находятся в разных отделах и Троцкий найдет их сам, когда познакомится с работой отделов. Но Лев Давидович не собирался заниматься непосредственно делами. По свидетельству будущего полпреда в Мексике С.С.Пестковского, Троцкий заявил ему, попросившемуся на работу в Наркоминдел: "Жаль вас на эту работу. Там у меня уже работают Поливанов и Залкинд. Больше не стоит брать туда старых товарищей. Я ведь сам взял эту работу только потому, чтобы иметь больше времени для партийных дел. Дело мое маленькое: опубликовать тайные договоры и закрыть лавочку"[2]

Позже он, конечно, изменил свое мнение о месте и роли Наркоминдела в становлении нового режима.

После своего неудачного визита на Дворцовую площадь, [6] Л.Д.Троцкий в здании МИД больше не появлялся. Ключи от так называемых "бронированных комнат" пришлось добывать Маркину. Но задание Троцкого было выполнено. Все делали посланные им сотрудники, включая и тех российских дипломатов, которые перешли на службу новой власти - А.А.Доливо-Добровольский, Ф.Н.Петров, А.Н.Вознесенский, Е.Д.Поливанов. Именно последнему пришлось вместе с Н.Г.Маркиным заниматься выявлением документов, организацией их переводов и публикацией секретных документов. В ноябре-декабре 1917 г. основная часть секретных документов была сразу же опубликована в периодической печати. В декабре 1917 г. вышел в свет первый выпуск "Сборника секретных документов из архива бывшего министерства иностранных дел", введение к которому написал Н.Г.Маркин. Затем под его редакцией вышло еще шесть выпусков. Впоследствии дотошные исследователи обнаружили некоторые неточности в написании фамилий отдельных российских дипломатов, поскольку они "переводились" с иностранных языков. Но это были мелочи. В настоящее время 7 выпусков этого сборника стали библиографической редкостью (имеются в ЦНБ МИД России).

Весной 1918 г. Н.Г.Маркин ушел на фронт и погиб 1 октября на борту канонерской лодки на реке Каме, сражаясь против мятежного чехословацкого корпуса и поддерживавших его сил.

Одна из задач, поставленных советским правительством, а именно - публикация тайных договоров, была выполнена.

Одновременно Л.Д.Троцкий решал и другую проблему: выход России из войны. Друг и соратник Льва Давидовича по заграничной работе А.А.Иоффе возглавил российскую делегацию на переговорах по перемирию. После непродолжительных переговоров договор о перемирии был подписан 2(15) декабря 1917 г. в Брест-Литовске сроком на 28 дней. Но надо было идти дальше и заключать мирный договор.

25 декабря 1917 г. (7 января 1918 г.) российская делегация, возглавляемая Л.Д.Троцким, прибыла в Брест-Литовск. Через два дня переговоры возобновились. Шли они, однако, трудно, поскольку в Германии все большую роль играла военная партия. На заседании 5(18) января начальник генерального штаба Восточного фронта генерал М.Гофман положил на стол карту, где была обозначена линия, определявшая российские западные границы.

Лев Давидович, мастер экспромтов и неожиданных решений, был явно не готов терпеливо вести методические переговоры по каждому пункту будущего договора, тем более, что, по его мнению, в этом не было необходимости в условиях приближающейся "мировой революции". Л.Д.Троцкий сообщил в Петроград, что считает необходимым прервать переговоры, объявить состояние войны прекращенным и отказаться от подписания аннексионистского мира. "Ваш план мне представляется дискутабельным", - ответил ему В.И.Ленин[3] и предложил, сделав перерыв в переговорах, выехать в Питер.

Переговоры возобновились 17 (30) января. Известно, однако, что они продолжались недолго. Не в характере Троцкого было торговаться по мелочам. По свидетельству австро-венгерского министра графа О.Чернина, Троцкий заявил 25 января (7 февраля) в беседе с ним: - Немцы хотят заставить меня признать, что присоединение иностранных территорий, которое осуществляется Германией, не является аннексией. Я не могу пойти на такое признание, даже если это будет связано с падением нового режима в России[4].

Через три дня, 28 января (10 февраля), Лев Давидович сделал свое сенсационное заявление о том, что мир с немцами он не подписывает, войну с Германией прекращает и дает приказ о демобилизации русской армии. Это был очередной парадокс Троцкого, которые он так любил: "Ни мира, ни войны".

Эффект на немцев был произведен потрясающий. Но они очень скоро опомнились и возобновили свое наступление.

Решать практические вопросы, связанные с заключением Брест-Литовского договора и его воплощением в жизнь, пришлось решать Георгию Васильевичу Чичерину, которого 13 марта 1918 г. назначили и.о.наркома.

А Троцкий уже на заседании политбюро ЦК 23 февраля сам сложил с себя обязанности наркома иностранных дел. 17 марта 1918 г. он был назначен наркомом по военным и морским делам, а осенью возглавил Реввоенсовет Республики и стал одним из признанных организаторов Красной Армии и побед в гражданской войне.

Иностранными делами он занимался только в рамках Коминтерна, деятельность которого, как видно из последующих статей, так резко критиковал Г.В.Чичерин.

СОКОЛОВ

1999, ИДД. Все права защищены .

1. Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914-1920. М. 1993, с. 512.
2. Пролетарская революция. 1922. № 10, с. 99.
3. Ленин В.И. полн.собр.соч., т. 35,с. 225.
4. Gratz G. Schuller R. "Die Aussere Wirtschaftspolitik Osterreich-Ungarns. Wien. 1925,S. 145.
5. Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914-1920. М. 1993, с. 512.
6. Пролетарская революция. 1922. № 10, с. 99.
7. Ленин В.И. полн.собр.соч., т. 35,с. 225.
8. Gratz G. Schuller R. "Die Aussere Wirtschaftspolitik Osterreich-Ungarns. Wien. 1925,S. 145.

 


Г.В.Чичерин и НКИД

С именем выдающегося российского дипломата советского периода истории России Георгия Васильевича Чичерина связано становление новой дипломатии и Народного комиссариата по иностранным делам, создание Советского Союза, "полоса признаний" СССР зарубежными странами, формирование геополитических подходов во внешней политике, активное участие в международных конференциях. Он был государственником и активно защищал национальные интересы России.

После подписания Брестского мира Георгий Васильевич 13 марта 1918 года назначается и.о. наркома. 25 марта принимается решение о переводе из Петрограда в Москву Наркомата по иностранным делам. 30 мая Г.В.Чичерин становится наркомом. Лавина различных дел обрушилась на Георгия Васильевича. Его сильная сторона - всестороннее образование и знание иностранных языков, а слабость "недостаток командирства". Но глава советского правительства В.И.Ленин его очень ценил и нередко брал под защиту от необоснованных нападок.

30 июня 1918 года состоялось совещание с участием В.И.Ленина, Г.В.Чичерина, Л.М.Карахана, В.В.Воровского и других, на котором был намечен ряд организационных мер, направленных на улучшение деятельности Наркомата, в частности предусматривалось создание Коллегии НКИД, введение должности управляющего делами и т.д. Было утверждено первое "Положение о работе Народного комиссариата по иностранным делам", определившее его организацию и работу дипломатических представительств Советской России за границей.

В сентябре 1918 года определился первый состав Коллегии НКИД, в которую вошли Г.В.Чичерин, Л.М.Карахан, Л.Б.Каменев, П.И.Стучка. Однако жизнь внесла свои коррективы и двое последних вскоре вышли из состава Коллегии. Численность сотрудников НКИД составила на 27 августа 1918 года 340 человек. Были созданы отделы Запада и Востока, Правовой отдел, Отдел личного состава и хозяйственных дел, отделы виз, печати, стол дипломатических курьеров и Комиссия по проведению в жизнь Брестского договора, а также некоторые другие.

18 октября 1918 года был подписан Декрет СНК РСФСР об организации консульств. Работе консульств Георгий Васильевич Чичерин всегда придавал исключительно важное значение. По его инициативе широкая консульская сеть была создана в Китае, Иране и других странах, в том числе на территории СССР в виде так называемых дипагентств.

В рамках Брестского мирного договора новая Россия установила дипломатические отношения со странами одного воюющего лагеря в период первой мировой войны, то есть с Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией. Но только с Германией были установлены нормальные дипломатические отношения и учреждены дипломатические миссии. Назначенный правительством Австро-Венгрии посланник заболел и до Москвы не доехал.

Кроме Берлина, где существовало официальное дипломатическое представительство, были также созданы полуофициальные миссии России в Берне, Лондоне и Стокгольме, то есть в странах из другого воюющего лагеря. Со всеми руководителями первых советских дипломатических представительств Г.В.Чичерин вел регулярную переписку, давал советы и указания.

В конце 1918 года внешнеполитическое положение Советской России значительно ухудшилось после поражения Германии и ее союзников в первой мировой войне. Из Москвы выехали дипломатические и консульские представители иностранных государств. Россия лишилась возможности лавирования между двумя группировками воюющих держав. В новых условиях страны-победители и нейтральные страны не видели необходимости заигрывать с новыми властями в России и открыто взяли курс на интервенцию и поддержку антисоветских сил в гражданской войне.

Признанные и непризнанные дипломаты новой России были высланы из столиц ряда европейских государств.

В этот период полной внешнеполитической изоляции России, когда все решалось на полях гражданской войны, многие сотрудники Наркоминдела, только что получившие небольшой дипломатический опыт, были отправлены на фронт. Оставшиеся сотрудники во главе с Чичериным трудились из последних сил, не зная отдыха. Составляли протесты правительствам стран Антанты, "писали ноты, - по выражению В.В.Воровского, - концом накаленной проволоки"[1]. После поражения белого движения военное и политическое положение Советской России значительно укрепилось. Георгий Васильевич приступил к организации работы Наркоминдела в мирных условиях.

В письме В.И.Ленину от 5 мая 1920 года нарком писал: "До сих пор нам приходится с абсолютно недостаточными силами и примитивным эмбрионом аппарата справляться с прямо-таки колоссальной политической и технической работой. Я могу смело сказать, что наша борьба с затопляющей нас страшно ответственной политической работой за последние месяцы при развитии сношений с массой государств была героической"[2].

В изменившейся обстановке он ставит вопрос о предоставлении надлежащего помещения для НКИД, который был разбросан по всей Москве, и улучшении продовольственного обеспечения сотрудников. Обосновывая свое требование, он писал, что "Наркоминдел не может привлекать для работы хороших сотрудников без предоставления им полного красноармейского пайка", указав при этом, что в Главлескоме, в Наркомпроде, в транспортных учреждениях и т.д. этот вопрос разрешен. Подчеркивая неотложность решения данного вопроса, он далее писал: "Даже коммунисты к нам не идут, зная, что будут голодать"[3] .

Он предлагал создать отделы по основным странам, укрепить экономическо-правовой отдел и отдел печати и информации, куда, по его мнению, могли привлекаться и старые специалисты, то есть "спецы", как их тогда называли.

Большинство предложений Г.В.Чичерина было принято. НКИД получил в 1921 году новое помещение на ул. Кузнецкий мост, где он находился более 30 лет. В первой половине 1921 года сформировалась в целом структура НКИД, которая просуществовала с некоторыми изменениями до начала второй мировой войны. Общее число сотрудников центрального аппарата НКИД возросло до 1059 человек.

Была воссоздана Коллегия, в которую были введены М.М.Литвинов и другие. После создания СССР и союзного Наркомата по иностранным делам в июле 1923 года Четвертая сессия ЦИК СССР утвердила 12 ноября 1923 года новое положение о НКИД, в котором определялись его основные задачи:

а) защита внешних политических и экономических интересов Союза ССР, а также находящихся за границей граждан СССР;

б) выполнение постановлений о заключении договоров и соглашений с иностранными государствами;

в) руководство проведением в жизнь заключенных с иностранными государствами договоров и соглашений и содействие соответствующим учреждениям Союза ССР и союзных республик в осуществлении ими прав, установленных этими договорами;

г) наблюдение за выполнением соответствующими органами власти договоров, соглашений и актов, заключенных с иностранными государствами[4].

Созданию общесоюзного Наркомата предшествовала бурная полемика, в которой Чичерин выступал за централизованную внешнюю политику, против назначения представителей союзных республик при полпредах и торгпредах. Особенно резко возражал он против создания совета из представителей союзных республик в качестве постоянного органа при Наркоминделе.

Имелись оппоненты и у наркома. Пожалуй, наиболее аргументированно выступал за сохранение Наркомата по иностранным делам на Украине Х.Г.Раковский, ссылаясь на то, что более 10 млн. украинцев жили тогда за пределами СССР, и на необходимость добиваться решения национального вопроса[5].

Но Г.В.Чичерин в записке И,В.Сталину от 31 октября 1922 года писал: "Если бы Коллегия НКИД была превращена в нечто вроде национального Совета Наркомнаца, НКИД сделался бы абсолютно неповоротливым учреждением"[6].

Казалось бы, точка зрения Чичерина победила. Однако, как говорится, "покой нам только снится". Внутренняя дипломатия, коварная и непредсказуемая, нередко отнимала больше времени и нервов, чем дипломатия внешняя.

Одним из таких вопросов стало учреждение "тройки", навязанное Нарко-минделу извне. Коллегия НКИД рассмотрела 24 октября 1922 года вопрос о компетенции "тройки", которой предоставлялось право "решать персональные вопросы и назначения по НКИД и полпредствам (за исключением ответственных должностей) и финансовые вопросы в границах сметы"[7].

Однако очень скоро эти "тройки" возымели силу. В письме Л.М.Карахану в Пекин Георгий Васильевич писал: "Вы напрасно думаете, что какие-то "представители НКИД" входят в Комиссию. Тройка "от Сталина" решает все"[8].

Несколько ранее Чичерин уточнял: "В центре всего чистка. Рабочие тройки чистят нерабочие ячейки. Происходят ужасные вещи... Все это расстраивает до крайности"[9].

К тому же в Наркоминделе образовались две группы - "западников" и "восточников".

Суть разногласий между "западниками", которых поддерживали многие деятели Коминтерна, и "восточниками" состояла в том, что первые ориентировались на быструю победу "мировой революции" прежде всего в передовых странах Европы и США и рассчитывали на подталкивание революции в слаборазвитых странах, прежде всего в странах - соседях СССР.

Другая группа лиц "придерживалась, - по словам работника аппарата Коминтерна Г.И.Сафарова, - того взгляда, что ни в Турции, ни в Персии, ни на Ближнем и Среднем Востоке вообще коммунистическое и рабочее движение не имеет право на существование.., что, действуя вразрез с этим, Коминтерн "занимается авантюрами". Они выступали против "советизации Турции" и других стран[10].

Один из представителей "восточников" в Наркоминделе Г.А.Астахов однажды заявил: "Любой восточный монарх, противостоящий колониальным державам, нам дороже любого европейского социал-демократа"[11]. Конечно, по тем временам это была страшная "крамола". Но она отражала в какой-то степени и взгляды самого наркома.

Не случайно Г.В.Чичерин еще в июне 1921 года в инструкции полпреду в Афганистане Ф.Ф.Раскольникову предостерегал его от "искусственных попыток насаждения коммунизма в стране, где условий для этого не существует"[12]. К сожалению, последняя фраза не вошла в ныне опубликованный текст инструкции. Редакторы перестарались...

А если бы деятели, определявшие политику СССР, больше знали и прислушивались к Чичерину, то, возможно, не было бы и афганской авантюры, которая так подорвала внутреннее и международное положение Советского Союза.

Георгий Васильевич уделял много внимания работе с кадрами, ценил хороших работников и нередко защищал их. Так, например, он много раз выражал возмущение практикой партийных мобилизаций, которые опустошали НКИД, вели к ослаблению его личного состава.

В письме Секретарю ЦК В.М.Молотову от 3 октября 1924 года Г.В.Чичерин писал: "Вопрос о так называемом примате партии принимает настолько острый характер, что иногда серьезнейшим образом влияет на нашу работу и может повести к самым неприятным политическим последствиям"[13].

Позднее Сталину он писал: "Наш комиссариат не может вынести замену хороших, знающих, испытанных., приспособленных работников новыми, неприспособленными, непригодными"[14].

В так называемом "завещании" новому наркому (которым, он полагал, будет В.В.Куйбышев), Георгий Васильевич писал: "С 1929 г. были открыты шлюзы для всякой демагогии и всякого хулиганства. Теперь работать не нужно, нужно "бороться на практике против правого уклона", т.е. море склоки, подсиживаний, доносов. Это ужасное ухудшение госаппарата особенно чувствительно у нас, где дела не ждут... Нельзя отсрочить международные дела. Демагогия в наших "общественных организациях" стала совсем нетерпимой. Осуществилась диктатура языкочешущих над работающими"[15].

Защищая своих работников перед высшими инстанциями, Г.В.Чичерин нередко критиковал беспорядки и неорганизованность в самом аппарате Нарко-миндела, требуя точности и аккуратности в работе.

В записке секретарю Коллегии НКИД А.М.Петровскому от 17 ноября 1923 года, отметив "идеальный беспорядок", в котором "лежали груды отправляемых и отправленных шифровок", представляющих "какую-то клоаку бумаг", он потребовал, чтобы всякая шифровка сейчас же "вписывалась, регистрировалась, будет ли это днем, или ночью"[16].

Месяц спустя в связи с неотправкой вовремя его письма И.В.Сталину Чичерин вновь раскритиковал беспорядок в секретариате Коллегии НКИД, когда "самокатчики не приходят раньше 11 часов", их "где-то и когда-то не пропускают", а они своевременно не ставят об этом в известность руководство НКИД[17].

С точки зрения дипломатической практики нарком учил молодых дипломатов не копаться на "заднем дворе" политической жизни, а видеть историческую перспективу. В письме временному поверенному в делах СССР в Турции М.И.Розенбергу от 24 мая 1923 года он, ссылаясь на великого русского писателя, отмечал: "Точно так же, как Лев Толстой, изображая величайшее сражение, показывает, что каждый отдельный человек в нем занят самыми глупейшими мелочами, точно так же, если терять из виду перспективу, даже обстановка только что пробудившегося и переживающего революцию народа может казаться сборищем неприглядных мелочей".

Далее нарком писал: "Вы приписываете мифической "Москве" наивные фантастические представления о катаклизме любвеобильности между Россией и восточными народами... Могу Вас уверить, что в мифической "Москве" ни один мыслящий политик не закрывает глаза на очень большую сложность положения на Востоке". "Но мифическая "Москва", - продолжал нарком, - имеет все-таки маленькое достоинство. Она не теряет из виду историческую перспективу". В пределах этой исторической перспективы, подчеркивал Чичерин, нас не пугает, что английские дипломаты "могут шептаться и даже немного больше" с деятелями Турции. Определяющим все же является то, что "имеется неизлечимая склонность господ из Сити получать в колониальных странах одну маленькую вещь, называемую сверхприбылью, и имеется столь же неизлечимая склонность тех, с которых она должна быть содрана, ее не платить"[18].

Многое изменилось с тех пор. Не стало СССР, и другой стала Турция. Но умение анализировать, давать оценки закулисным маневрам правящих кругов той или иной страны сохраняет свою значимость и в наши дни. Достаточно только вспомнить о надуманном конфликте между Россией и Белоруссией, чтобы убедиться, какие разнополярные силы действуют в ущерб национальным интересам России.

В сентябре 1928 года Чичерин уехал лечиться за границу. Он еще был наркомом, встречался с германскими политиками, но уже знал, что на работу в Наркоминдел он не вернется. Ему было трудно решиться на этот шаг, и он его оттягивал. В январе 1930 года он вернулся в Москву.

21 июля 1930 года Президиум ЦИК СССР удовлетворил просьбу Г.В.Чичерина и освободил его от обязанностей наркома.

Было сделано немало, чтобы увековечить память Чичерина. Вышли монографии и статьи о его жизни и деятельности, опубликован сборник его статей и выступлений. В 1987 году был открыт Музей Г.В.Чичерина в Тамбове. Там же регулярно проводятся чичеринские чтения.

И в заключение. Советник германского посольства Густав Хильгер, пробывший в Москве более 20 лет и неоднократно встречавшийся с Чичериным, писал в своей книге: "Этот маленький человечек умел представлять интересы своей страны на международных конференциях с таким большим достоинством, такой замечательной эрудицией, блестящим красноречием и внутренней убежденностью, что даже его противники не могли не относиться к нему с уважением"[19].

В.СОКОЛОВ

1999, ИДД. Все права защищены .

1. В.В.Воровский. Статьи и материалы по вопросам внешней политики. М., 1959, стр.200.
2. АВПРФ, ф.04, оп.59, П.390. д.5б375, л.5.
3. АВП РФ, ф.04, оп.59, п.390, 6.56375, л.2.
4. См.: Ежегодник НКИД за 1929 год.
5. С тех пор неоднократно предпринимались попытки создать новое положение о МИД СССР, которое соответствовало бы тогдашним реалиям. Но это сделать так и не удалось. Впервые после 1923 года новое Положение о МИД России было утверждено 14 марта 1995 года Указом Президента Российской Федерации Б.Н.Ельцина.
6. АВП РФ, o.04, оп.59, п.396, д.5б448, л.13.
7. Там же, оп.52, п.342а, д.55327, л.10
8. Там же, ф.027а, оп.1, п.1, д.6, л. 151.
9. АВП РФ, ф.08, оп.20, п.170, д.1, л. 11.
10. Новая и новейшая история", 1997 г., ?1, стр. 181-182.
11. Е.А.Гнедин. Катастрофа и второе рождение. Амстердам, 1977, стр.58.
12. "Исторические портреты". М, 1993, стр. 186.
13. АВП РФ, ф. 04, оп.52, п.344а, д.55. 405, л.43.
14. АВП РФ, ф.08, оп.12, п. 74, д.55, л.88.
15. "Источник", 1995 г., ? 6, стр. 107.
16. АВП РФ, ф.04, оп.59, п.396, д.56448, e.88.
17. Там же, л. 97.
18. "Исторические портреты", стр. 188.
19. "Исторические портреты", стр.177.


Неизвестный Г.В.Чичерин

(из рассекреченных архивов МИД РФ)

За 30 лет, прошедшие с тех пор, как имя Георгия Васильевича Чичерина было возвращено из небытия, о нем написано довольно много. Здесь и монографии, и очерки, и статьи[1]. Однако мы пока знаем о нем, о его взглядах далеко не все. А личность этого выдающегося представителя русского дворянства, ушедшего в революцию, а затем служившего российскому народу на посту наркома иностранных дел в течение 12 лет, постоянно привлекала внимание историков, в том числе зарубежных[2].

Сам же Георгий Васильевич не переоценивал своей роли в истории. В письме председателю Совнаркома А. И. Рыкову от 21 сентября 1929 г. отмечал: "Но зачем Вы называете меня "крупной политической фигурой"? Это фактически неверно. Я был полезен в период Мирбаха[3] при нашей мирной оффензиве и возобновлениях отношений, затем в Генуе и Лозанне"[4]. Конечно, это всего лишь обычная для Г. В. Чичерина скромность. В действительности с его именем связана целая эпоха в советской внешней политике.

Нам еще предстоит переосмыслить многие устоявшиеся положения в истории советской внешней политики, которые сложились под влиянием господствовавшей в те годы идеологии, не допускавшей каких-либо иных оценок пройденного пути, кроме как данных в "Кратком курсе" истории партии. Отсутствие альтернативности как при разработке самой политики, так и при ее истолковании не позволяло поднять некоторые архивные документы, которые не укладывались в давно разработанную схему. В этом отношении личные письма Чичерина, одного из официальных представителей тогдашних властных структур, могли бы послужить отправной точкой для пересмотра некоторых наших представлений о "гибкой и мудрой политике" партии. Конечно, критическое слово "ленинского наркома" не есть истина в последней инстанции. Сквозит здесь и элемент разочарования, поскольку угас романтизм революционной эпохи и начались прозаические будни, и ностальгия по ушедшему навсегда образу жизни, который для потомка аристократического рода был очень дорог, и активное неприятие "орабочивания" наркомата иностранных дел, и многое другое. Возможно, прав был В. М. Молотов, сказавший на склоне лет о Георгии Васильевиче без обычной присущей ему жесткости: "А Чичерин вначале был крепче. Из большевистских рядов, но переродившийся"[5].

Но дело было все же в том, что талант Чичерина как человека интеллигентного мог проявиться лишь в особых условиях его востребования. Сохранившаяся переписка Чичерина с Лениным свидетельствует о большой близости их взглядов по важнейшим политическим вопросам. Многочисленные ленинские записки и просьбы "черкануть пару слов" с отзывом на ту или иную статью или документ показывали, что он ценил знания и опыт Чичерина, который, однако, никогда не был вхож в узкий круг руководства партии.

Более сложно складывались у него отношения с другими членами политбюро ЦК партии - Л. Д. Троцким, Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым, а также с некоторыми крупными работниками Наркоминдела (НКИД) - А. А. Иоффе, М. М. Литвиновым, В. Л. Коппом и др. Именно эти люди сыграли, к сожалению, немалую роль в том, что Чичерин слишком рано отошел от активной дипломатической работы.

Чичерин не представлял угрозы для Сталина в его борьбе за власть, поэтому тот терпимо относился к "чудачествам" наркома, пытаясь использовать его громадный международный авторитет в своих интересах. В 1925 г. он впервые ввел наркома в состав ЦК партии. Но возросший авторитет Чичерина отнюдь не означал роста его влияния во внутреннем ядре руководства партии. Пришедшие в политбюро ЦК партии новые "вожди" из рабочих - К. Е. Ворошилов, М. И. Калинин, Я. Э. Рудзутак - еще более не понимали его. Он по-прежнему был далек от партийных интриг, которые особенно возросли после смерти Ленина, и жил в каком-то своем обособленном дипломатическом мире, не всегда реально представляя житейские будни. Этим воспользовались люди, стремившиеся к руководству Наркоминделом. Началась скрытая травля Чичерина. Наркоминдел как бы разделился на два лагеря.

Атмосферу, царившую в НКИД, довольно точно, со знанием дела отразил в воспоминаниях бывший советский дипломат Г. 3. Беседовский[6], еще в 1929 г. покинувший полпредство в Париже, резко осудивший сталинский режим произвола и навсегда тем самым распрощавшийся с Родиной. Не питая особого почтения к наркому, он тем не менее признавал, что "Чичерин был, несомненно, выдающейся фигурой, с крупным государственным размахом, широким кругозором и пониманием Европы. ...С 1922 г. Чичерин быстро выдвигается на арену мировой политики и приобретает громадную известность. Этому способствовала Генуэзская конференция, на которой Чичерин проявил себя как европейски образованный дипломат, говорящий свободно на трех языках, искусный переговорщик и талантливый политик. Но эта популярность Чичерина несколько встревожила центральный комитет коммунистической партии, не питавший к нему абсолютного политического доверия. И с этого же момента начался острый период борьбы Литвинова с Чичериным, борьбы, которая проходит красной нитью через всю историю Наркоминдела и которая окончилась, в конце концов, победой Литвинова и отъездом Чичерина за границу весной 1928 года"[7].

Не будем в данной статье приводить не всегда лестные суждения автора воспоминаний о Литвинове, поскольку в нашу задачу входит показ обстановки, в которой работал Чичерин в последние годы пребывания в Наркоминделе. Беседовский писал: "Начав с 1923 г. ожесточенную борьбу с Чичериным, Литвинов вел эту борьбу, не стесняясь в средствах. Он открыто третировал Чичерина перед чиновниками Наркоминдела, отменял его распоряжения, зачеркивал на официальных докладах его распоряжения и ставил свои. Весь аппарат Наркоминдела принял участие в этой борьбе, разделившись на две группы: "чичеринцев" и "литвиновцев", причем обе группы вели борьбу, очень мало заботясь об интересах работы"[8].

На это обстоятельство указывал в воспоминаниях и германский дипломат в Москве Г. Хильгер[9]. Но наиболее полно эта тема отражена у Беседовского, поэтому да простят читатели за несколько растянутое цитирование его воспоминаний. Они являются тем введением, без которого трудно понять многие публикуемые ниже письма Чичерина тогдашним руководителям советского государства.

"Первые годы нэпа,- отмечал Беседовский,- особенно пробудили энтузиазм работы у Чичерина. В эти годы даже постоянные интриги Литвинова не убивали в нем воли к работе. И столь же несомненно, что процесс хозяйственной деградации страны, вызванный преступной политикой последних годов сталинского режима, внес глубокое разочарование в его душу и вызвал в нем ряд болезненных психологических процессов, которые в сочетании с физическим недомоганием наполовину убили в нем работоспособность"[10].

"Борьба Чичерина с Литвиновым,- подчеркивал автор,- приняла к 1927 г. настолько острые формы, что дальнейшая работа Чичерина в Наркоминделе сделалась совершенно невозможной. Он несколько раз ставил в политбюро вопрос о своем уходе, но Сталин боялся того впечатления за границей, которое может вызвать уход Чичерина из Наркоминдела. Тогда Чичерин решил действовать хитростью. Весной 1928 г. он уехал за границу, сообщив оттуда, что, пока Литвинов остается в Наркоминделе, он отказывается вернуться к работе. Это письмо вызвало панику в политбюро. От Чичерина категорически потребовали возвратиться в Москву. Он снова отказался"[11].

В целом довольно верно освещая причины отъезда Чичерина за границу, автор воспоминаний допустил ряд передержек и неточностей[12], которые вызваны были простой неосведомленностью в силу его служебного положения и незнанием особенностей характера Чичерина, строго соблюдавшего партийную дисциплину.

Нынешние перемены в России, рассекречивание архивных документов, произошедшее за последние годы, позволили предпринять попытку внести ясность в этот вопрос. Наша задача упрощается тем, что Чичерин оставил громадное эпистолярное наследие в виде личных писем И. В. Сталину, В. М. Молотову, Н. Н. Крестинскому и, конечно же, своему близкому другу и соратнику, заместителю наркома иностранных дел Л. М. Карахану. Эти автографы писем, написанных, как правило, черными чернилами, трудным для чтения чичеринским почерком, сохранились в фонде секретариата Карахана. Георгий Васильевич нередко нумеровал свои письма к Карахану и ставил на них гриф: "лично", "секретно", "в. секретно", хотя они и не проходили положенную официальную регистрацию. Возможно, что это обстоятельство способствовало их сохранности в условиях строжайшего надзора за режимом секретности в НКИД со стороны органов безопасности даже после ареста Карахана и смерти Чичерина. Не случайно, что именно "простая", т. е. несекретная, ценнейшая переписка

Чичерина с деятелями культуры и представителями международного рабочего движения сгорела летом 1941 г. при эвакуации НКИД из Москвы. А эти письма остались...

Они свидетельствуют об особой позиции Георгия Васильевича по ряду вопросов, касавшихся чистки и сокращения госаппарата, в частности Наркоминдела, отношения к Коминтерну, оценки германского фашизма, политики "советизации" Китая и др. И, конечно, важно отметить его личное отношение к работе наркома.

Поскольку этих писем много, то ограничимся приведением или цитированием некоторых из них. Так, Чичерин писал в апреле 1924 г. полпреду Карахану в Пекин: "?

28 22.1У.24. Лично т. Карахану

У. т.[13] М. М.[14] все сильнее болеет. Это ослабляет его комбативность. Р. и К.[15] оба едут в отпуск, и очень больны.

В центре всего чистка. Рабочие тройки чистят нерабочие ячейки. Происходят ужасные вещи. Впрочем, идем во все инстанции, чистка за чисткой, борьба и борьба. Все это расстраивает до крайности.

С товарищеским приветом

Георгий Чичерин"[16].

Два месяца спустя нарком, затрагивая вопрос о чистке аппарата НКИД, писал: "?

55 17/У1.24 т. Карахану

Многоуважаемый Лев Михайлович,

В Вашем собственноручном письме от 2/У1 Вы напрасно думаете, что какие-то "представители НКИД" входят в комиссию. Тройка "от Сталина" решает все. Вы не сознаете положения. То, что было остро летом 1923 г., теперь ушло совсем на задний план. Совсем новую роль играет верхушка ЦКК и РКИ и новая сила - рядовые члены от Сталина..."

Далее, отметив, что "им дают на съедение, кто подвернется", например, "Копп слишком хорошо одевается", Чичерин писал о текущих кадровых вопросах[17].

В следующем письме он уже сообщал некоторые подробности о работе комиссии по чистке НКИД.

"Лично. В. Секретно 29 июня 1924 г. Тов. Карахану

Многоуважаемый Лев Михайлович,

Вы, вероятно, уже знаете, что ЦКК восстановила тов. Канторовича[18]. Возможно только, что Оргбюро его перекинет на внутреннюю работу. Решения в этом смысле еще нет.

В ЦКК наши товарищи сначала попали к весьма свирепой тройке с ультрасвирепым Подвойским во главе. Но линия свирепой тройки встретила возражения в президиуме ЦКК, и после немногих отрицательных приговоров остальные наши товарищи были переданы другой тройке. Приговоры тройки Подвойского должны были быть пересмотрены. В результате целый ряд товарищей восстановлены и очень возможно, что в конечном счете окажутся исключенными только пара лиц, действительно совершивших грязные поступки" [19].

Далее в письме затрагивались текущие вопросы деятельности наркомата.

На попытки Карахана как-то успокоить наркома и призвать его действовать более энергично по защите сотрудников Георгий Васильевич указывал в ответном личном письме (без номера) от 11 августа 1924 г.

"Многоуважаемый Лев Михайлович,

Ваша оторванность проявляется во многом. Меня удивляет Ваша способность удивляться. Алгебраическая задача: если 1 левая нога приносит n вреда, то сколько вреда приносят х левых ног? Горячая защита ведет к противоположному результату - тоже сентенция, требующая усвоения. Еще историческая справка: в разгар Ренессанса Эразм Роттердамский написал "Похвалу глупости". А Вы чего захотели?

Вы не сознаете, насколько все переместилось. Теперь наиболее сильны люди, не любящие красивых наружностей и хороших сигар" [20].

Далее он писал о новом стиле работы, когда в его текст пытаются вставить "кусок Рудзутака, кусок Сталина и т. д." [21].

Все эти письма Чичерина, в которых он не одобрял проводившуюся чистку Наркоминдела, особенно контрастировали с официальными высказываниями Сталина, сделанными им, в частности, на XIII съезде РКП (б) в 1924 г.: "Дело с госаппаратом обращает на себя особое внимание. Неудовлетворительное положение в этой области едва ли может вызвать какое-либо сомнение.

Сокращение наркоматских аппаратов на 2-3 сотни тысяч служащих - нельзя назвать, собственно говоря, ни сокращением ни упрощением аппарата"[22].

А в другом месте он еще более определенно выразил эту мысль: "Мы пошли бы против ленинизма, если бы отнеслись отрицательно к чистке вообще"[23].

Как мы видим, Георгий Васильевич шел явно не в ногу с генсеком. Чичерин понимал, что его особая позиция по ряду вопросов не может оказаться незамеченной и не исключал возможности своего устранения. Массовые репрессии еще были впереди, когда он писал Карахану 3 февраля 1923 г.:

"Многоуважаемый Лев Михайлович,

Я могу якобы попасть под автомобиль или якобы упасть с лестницы - ко мне якобы будет ходить врач, потом можно будет сказать, что организм не вынес, - и назначить меня в госиздат в коллегию или на маленькую должность в НКПрос. Пожалуйста, поддержите при разговорах со Сталиным. Где мне можно будет поселиться? Вам м. б. известна какая-нибудь семья? Это будет дешевле. Сколько получают члены коллегии госиздата? Я буду Вам очень благодарен, если Вы отзоветесь.

С коммунистическим приветом Георгий Чичерин"[24].

Чистка Наркоминдела, которая следовала одна за другой, была не единственным вопросом, вызывавшим озабоченность наркома. Не менее резко он высказывался в отношении противоправной деятельности ГПУ/ОГПУ, осуждал политические процессы над священниками, социалистами-революционерами, так называемый шахтинский процесс (1928 г.) и другие, рассматривая их с точки зрения ущерба, который они наносят интересам советской внешней политики. Будучи государственником, он неизменно выступал против всего того, что наносило вред государственным интересам советской России.

С середины 1927 г. Чичерин все чаще находился на лечении за границей. У него развивались тяжелые болезни - диабет и полиневрит. Оттуда он писал гневные письма в адрес руководства страны. Так, в письме от 3 июня 1927 г. из Франкфурта он сообщал Сталину и А.И.Рыкову, бывшему в то время председателем Совнаркома СССР, следующее:"Компартии относятся самым легкомысленным образом к существованию СССР, как будто он им не нужен. Теперь, когда ради существования СССР надо укреплять положение прежде всего в Берлине, ИККИ (Исполнительный Комитет Коммунистического Интернационала.- В. С.) не находит ничего лучшего, как срывать всю нашу работу выпадами против Германии, портящими все окончательно. Я еду в Москву, с тем чтобы просить об освобождении меня от должности Наркоминдела" [25].

Вспоминая эти резкие письма Чичерина, бывший секретарь ЦК партии Молотов говорил: "Помню одно письмо он написал: "Что же это делается? Проституированный Наркоминдел! Хулиганизированный Коминтерн! Зиновьевцы руководят делами!". Ему казалось, что не так все делается"[26].

Но это было действительно так. Чичерин, многие годы проживший за границей, острее видел и воспринимал то чуждое, зачастую ненужное, что творили Сталин и его окружение, и не пытался скрывать свое неодобрение. В то же время он видел негативное отношение руководства партии к его взглядам и образу жизни. Поэтому он предлагал назначить нового наркома из руководящего ядра партии, называя, в частности, фамилию Молотова.

В совсекретном письме Молотову от 9 августа 1928 г., в копии, направленной Сталину и другим членам политбюро, он, в частности, писал:

"Уважаемый товарищ,

В данный момент я переехал в Кремлевскую больницу, после чего врачебный консилиум требует для меня заграничного лечения.

Считаю неправильным затрату валюты на мое заграничное лечение, ибо она будет выброшена. В настоящее улучшение я не верю, ибо прошлый раз после 7-ми месяцев заграничного лечения я вернулся с большим упадком сил, чем до поездки, но даже если бы улучшение наступило, оно исчезнет через две недели после возвращения, как только я попаду в настоящие условия. Во-первых, при нынешнем внутреннем составе коллегии я не в состоянии больше работать, за 10 лет это положение обострилось выше всяких пределов, это форс мажор. Во-вторых, моя перегрузка после сокращения конца 1927 г. настолько возросла, что я уже, во всяком случае при своем возрасте и болезнях, фактически не могу ее вынести. Бросать валюту на мое заграничное лечение, таким образом, все равно ни к чему. Экономия в деньгах означает расход в людях. Я один из израсходованных.

Я должен вообще заметить, что положение будет нормальным и здоровым лишь тогда, когда во главе внешней политики будет лицо из внутреннего круга руководящих товарищей. Вы сами, Вячеслав Михайлович, весьма регулярно после почти каждого моего разговора на крупные темы с послами упрекали меня в слабости: наши представления в этом отношении, очевидно, далеко расходятся. Тов. Ворошилов говорил на заседании политбюро, что я больше защищаю интересы других правительств, и упрекал меня моим происхождением; это ясно доказывает невозможность продолжения моей работы. Тов. Рудзутак писал мне, что от моих писаний веет глупостью: такой человек, очевидно, даже номинально не может быть во главе НКИД. Тов. Томский почти на каждом заседании политбюро доказывал, что я не на высоте. Тов. Калинин при всяком удобном случае выдвигал плохое соблюдение интересов СССР. Тов. Бухарин называет меня антагонистом. Совершенно ненормально, когда руководящие товарищи - с одной стороны, а с другой стороны - номинально стоящее во главе НКИД лицо, имеющее с ней контакт только в течение 5-минутного доклада о сложнейшем вопросе, после чего выступает другой член коллегии, обладающий более громким голосом и более значительными контактами, и сразу пробуждает внимание членов, шептавших между собой или читавших свои бумаги, после чего голосование членов, перегруженных каждый своей работой, носит элемент случайности. Этому положению будет положен конец лишь тогда, когда Наркоминдел будет из внутреннего круга.

Это более широкий аспект. Независимо от этого, как только я вернусь в нынешнюю обстановку внутри НКИД и в нынешнюю перегрузку, валюта окажется выброшенной без цели.

Предлагаю поэтому немедленно выполнить мое неоднократно выраженное желание, в результате этого поставить меня в лечебном отношении в обычные условия, немного подлечить меня в санатории обычного типа и дать мне потом спокойно работать так, как я о том давно прошу.

С коммунистическим приветом (Чичерин)"[27].

К его призыву не прислушались, и он был решением политбюро отправлен осенью 1928 г. на лечение за границу. Но, видимо, в душе он был доволен. И вновь письма...

11 ноября 1928 г. Чичерин писал Карахану:

"Московские врачи не учли результатов того, что они сами установили. Трудность в том, что никак нельзя быть наркомом на 1/2 или на 3/4. Или нужна полнота сил для наркомства, или надо совсем уйти. Положение наркома не терпит частичной работы. Но в данный момент у меня нет даже сил для маленькой работы"[28].

Отвечая на успокаивающие письма своего друга, нарком через две недели вновь возвратился к этой мысли. В письме от 28 ноября 1928 г. он излил душу:

"Когда я говорю, быть библиотекарем, это не пессимизм, а оптимизм. Теперь я вообще ничего не могу - могу только лежать в убежище каком-нибудь. Оптимизм - надеяться, что я поправлюсь настолько, чтобы быть библиотекарем. Но быть наркомом?? 18 ч. в сутки не то что работать, а 18 часов нервной пытки. 18 часов быть на дыбе.

[...] Сколько стоило мне трудов, треволнений, нервных припадков, скандалов, чтобы спасти комиссариат! Я не могу проделать это вторично. [...] Если не будет нового наркома, то никто не будет спасать комиссариат. Нужен скорее новый нарком. Мне слишком ясно положение вообще, и предстоящий ураган в частности. Ни в коем случае не перенесу. Но уйти там, в Москве, будет демонстрацией [...]. Сама судьба направляет меня на путь неизбежности, создавая здесь у меня расстроенное здоровье, действительно объективно расстроенное. Но к чему тогда тратить валюту?"

И, переходя затем к вопросам текущей политики, он спрашивал: "Каких "левых" испугался Сталин? Ломинадзе!!! Что он восстание в Москве устроить хочет?? Левые!!! Да, крепкие нервы нужны для такой атмосферы"[29].

Чичерин все больше был недоволен, в его письмах нередко проскальзывали грубости в отношении людей, которых он в принципе уважал, но которые по неосторожности не поняли дипломатического характера его болезни. Он возмущался, "когда идиот Суриц[30] находил, что у наркома прекрасный вид"[31]. Примерно теми же словами он обругал торгового представителя в Берлине Р. П. Аврамова. На предложения работать не полный рабочий день он отвечал: "Я ни в коем случае не соглашусь на "сокращенную работу", не соглашусь быть декорацией"[32].

Происходившие в стране события, за которыми он внимательно следил, не способствовали росту энтузиазма. Напротив, многие публикации советских газет вызывали у него чувство неприятия и постепенно утверждали его в мысли об уходе с поста наркома.

14 февраля 1929 г. он писал Карахану:

"Уважаемый товарищ,

Одно время мне казалось, что состояние делается более нормальным, видны перспективы улучшения, но теперь произошло резкое падение, и я уже весьма сильно сомневаюсь в возможности вернуться к работе (объективно сомневаюсь).

Статьи в наших газетах и выступления Ярославского[33] о чистке потрясли меня всего, ибо НКИД этого не может вынести. Замена хороших испытанных работников НКИД Шацкиными, Ломинадзе[34] и [...] означает невозможность нашей работы. Пусть делают со мной что хотят, но я не буду работать при таких условиях. Пошла опять полоса условно добродетельного спартанского языка (Шкирятов, что ли, накричал?), как в циркуляре Молотова и Орджоникидзе. Большое уважение, дескать, будет заслужено отсутствием излишеств. Знают же они, что никаких излишков нет, это все демагогия, живут и теперь плохо. Это будет нищета и невозможность прилично сноситься. Это самоотгораживание, как и в XVII веке [...]

Очень плохо, что т. Сталин сказал, что я должен быть наркомом, если только буду работать даже два часа. Никогда, никогда, ни в коем случае, ни за какие коврижки не буду декоративной фигурой при фактическом наркоме Литвинове или еще ком-либо"[35].

Длительное пребывание Чичерина за границей вызывало недоуменные вопросы и у иностранных дипломатов, и у советских граждан. Так, 25 марта 1929 г. полпред в Германии Крестинский писал Карахану:

"По-моему, Г. В. чрезвычайно вредит себе не только с точки зрения своего здоровья, но и с точки зрения своей будущей работы, с точки зрения своей популярности за границей тем, что он сидит полгода в Берлине. Ни один нормальный человек не поймет такого способа лечения. Если человек настолько болен, что нуждается в серьезном клиническом лечении под строгим врачебным надзором с соблюдением тягчайшего режима, тогда его определяют в клинику, держат там месяца 2-3, а затем посылают за город, в курорт, на море, в горы. [...] Если же человек сидит полгода в большом городе в санатории для выздоравливающих, бегает по городу, по магазинам и пр., то никто не верит в серьезность его болезни, и отсюда начинаются слухи об его отставке, об его изгнании и пр."[36]. И далее полпред делал такой вывод: "Получается впечатление, что человек окончательно решил уйти от работы и хочет измором взять Москву, сделать, может быть, невозможным свое возвращение на работу"[37].

Как теперь ясно, Крестинский был недалек от истины.

Такое же беспокойство высказал в письме Карахану преданный помощник Чичерина Борис Ильич Короткин, возвратившийся из Кисловодска, где проводил свой отпуск. Он рассказал о тех многочисленных вопросах, которые задавали ему в санатории "не просто обыватели", а ответственные работники областного и краевого масштаба из "разных мест Союза". "Правда ли, что т. Ч. (Чичерину.- В. С.) не разрешается въезд в СССР из-за его расхождений с ЦК?", "Правда ли, что т. Ч. уклонист и поэтому отстранен от работы?", "Правда ли, что т. Ч. следует по пути Шейнмана[38] и не желает вернуться?" В лучшем случае, продолжал Б. И. Короткин, спрашивают, "что с Чичериным и почему он не приступает к работе и где он"[39].

Как бы отвечая на эти упреки и, безусловно, нервничая, Чичерин писал 17 апреля 1929 г. Карахану: "Идиоты, идиоты, как Суриц, кричали о моем хорошем состоянии... Никогда не прощу ему этого легкомысленного, преступно легкомысленного отношения. Я сказал осенью Мих. Иван. (Калинину.- В. С.): буду лечиться с пессимизмом. И лечусь, а пессимизм остался"[40].

Учитывая появившиеся кривотолки, а также совет Крестинского, Карахан направил Сталину 1 апреля 1929 г. записку, в которой вызвался поехать в Берлин, чтобы ознакомиться с состоянием здоровья Чичерина, переговорить с врачами и создать "у него настроение в пользу быстрейшего возвращения"[41]. Но генсек не согласился отпустить Карахана. Видимо, он надеялся сам оказать воздействие на Чичерина.

Георгий Васильевич тоже понимал несуразность создавшегося положения и по своей инициативе написал несколько писем Сталину и Молотову, в которых, прикрываясь разговорами о своей болезни, наглядно указал на ряд расхождений его позиции с официальной политикой руководства партии.

22 марта 1929 г. он сообщил Сталину, что "ни к какой работе я сейчас пока не способен... Развалина... Разложившаяся материя... Безграничная слабость... Если читаю или разговариваю, сразу теряю нить. Когда читаю, я постоянно должен возвращаться назад, ибо мысль отлетела. Даже самой маленькой работы не могу произвести"[42]. И все это говорилось в письме, напечатанном на шести страницах убористого текста, где речь шла о серьезных вопросах внешней политики, работе НКИД, о едва скрытых стрелах в адрес руководящих деятелей партии и правительства!

Вот несколько выдержек из этого письма:

"В наших московских выступлениях говорится, что обострилась опасность войны между капиталистическими государствами, а следовательно, и нападения на нас. Что за вздор, как можно говорить такие вещи!! Благодаря войне между капиталистическими государствами мы захватили власть и укрепились, и всякое обострение антагонизмов Германия-Антанта, Франция-Италия, Италия- Югославия, Англия - Америка означает упрочение нашего положения, уменьшения всяких опасностей для нас"[43].

А ведь упомянутый "вздор", как известно, произносил Сталин. Достаточно посмотреть на его выступления на пленумах и съездах партии. Нет, неосторожно высказывался Георгий Васильевич! "Сокращение 1927 г. (имеется в виду аппарата НКИД.-В. С.),- говорилось далее в письме Чичерина Сталину,- было для меня лично очень тяжелым ударом, на меня лично тем самым пало слишком большое бремя. Совершенный вздор, когда говорят, что якобы я не возлагаю работу на других, а все делаю сам. Это просто неправда. К нашему комиссариату и его работникам я привык, знаю, кто и что должен делать. Но совсем не то получилось, когда сокращение ослабило комиссариат. [...] Поэтому я пал жертвой сокращения, мои тяжелые патологические явления стали быстро развиваться. Руководители других комиссариатов говорили мне, что это моя вина - я недостаточно отстаивал комиссариат. Когда разрушают комиссариат, надо грызться. Я же впал в безграничное отчаяние. Вместо отстаивания мною комиссариата у меня росли патологические состояния, питаемые также отношениями с Литвиновым. Меня все больше превращала в развалину вся эта внутренняя обстановка - миллион страхов, неприятностей, конфликтов, волнений (от одного только инцидента с

Ворошиловым[44] у меня долго продолжались ужасные состояния), опасений дальнейшего разрушения комиссариата [...].

Когда я сейчас думаю и пишу вам об этом, вспоминаю Ройзенмана[45], Литвинова,

Мифа[46] и т.д., у меня уже сразу обостряются боли и ночью будут ужасные состояния. Я от всего оторван, но не могу не читать газет, и от этих постоянных науськиваний против работников советского государства у меня делаются настоящие судороги. Наш комиссариат не может вынести замену хороших, знающих, испытанных, приспособленных работников новыми, неприспособленными, непригодными. Я лично этого не могу вынести даже в случае максимального выздоровления. Если вместо хороших работников нам навяжут учеников Ломинадзе, Шацкина, Андрея, Семенова и Мифа, я могу быть лишь за тысячу верст. Мне достаточно будет маленькой пенсии [...].

Моя полная изолированность, жизнь отшельника спасает меня от критических положений между двух огней - с одной стороны, спартанские циркуляры ЦКК, с другой стороны - повелительные объективные требования нашего международного положения. "Простота, вызывающая уважение" - гласит спартанская формула тт. Молотова и Орджоникидзе (Спарту насадить в Европе XX в.). Если ЦКК прикажет сморкаться в кулак, я буду сморкаться в кулак в гостиной Штреземана, я не вызову его уважения, но испорчу наше международное положение - и без сморканья в кулак я мог достаточно убедиться за все эти годы, что наша простота или бедность вызывают не "уважение", но насмешки и вредят нашей кредитоспособности, торговой и политической, ибо торгуем мы с буржуазией и кредиты получаем от буржуазии, а не от компартий. Или нам не нужны торговля и кредиты??? [...] Итак, предстоит Висбаден. Главная надежда. Но все ни к чему, если будет осуществлено разрушение комиссариата. Пусть уж лучше меня сейчас пенсионируют и предоставят мне спокойно агонизировать где-нибудь в Тифлисе и потом на могильном камне напишут: "Чичерин, жертва сокращений и чисток"[47].

Все эти сентенции Георгия Васильевича шли вразрез с тем, что как раз в те же дни, в апреле 1929 г., говорил Сталин в речи на пленуме ЦК ВКП(б) "о правом уклоне". "Я говорю о таких лозунгах, как лозунг самокритики, лозунг заострения борьбы с бюрократизмом и чистки соваппарата... Некоторым товарищам эти лозунги показались сногсшибательными и головокружительными. А между тем ясно, что эти лозунги являются самыми необходимыми и актуальными лозунгами партии в данный момент"[48].

Удивительно, но Сталин отвечал на его письма, придавая каждый раз им деловой политический характер, особо не задерживаясь на болезнях Георгия Васильевича. Видимо, он прекрасно понимал их дипломатический характер.

"Все Ваши письма получаю,- писал он Чичерину 31 мая 1929 г.,- и большую часть из них рассылаю для сведения членам инстанции. Ввиду перегрузки в связи со всякими съездами я не мог до сих пор ответить Вам. Прошу извинения. Когда думаете вернуться в Москву на работу? Было бы хорошо вернуться немедля по окончании курса лечения в Висбадене. Что скажете Вы на этот счет?

Я думаю, что, несмотря на ряд бестактностей, допущенных нашими людьми в отношении немцев (бестактностей немцев по отношению к СССР имеется не меньше), дела с немцами пойдут у нас хорошо. Им до зарезу нужны большие промышленные заказы, между прочим, для того, чтобы платить по репарациям. А они, т. е. заказы, конечно, на улице не валяются, причем известно, что мы могли бы им дать немаловажные заказы. Дела с немцами должны пойти [...].

С комм. приветом И. Сталин"[49].

20 июня 1929 г. Чичерин вновь написал длинное письмо Сталину. В нем говорилось (приводятся лишь фрагменты):

"Благодарю Вас за письмо 31.V, которое я получил только сегодня, п[отому] ч[то] почта с нарочным посылается мне один раз в три недели. Знаки внимания меня всегда очень радуют. К сожалению, в Москве не имеют представления о моем состоянии. Меня глубоко смущает громадная затрата средств на мое лечение. Но я тут ни при чем, я в августе перед отъездом писал в политбюро, что не стоит пытаться лечить меня. Политбюро постановило, что я должен лечиться, и я выполняю это абсолютно добросовестно. [...]. Я вполне признаю правильность общей линии нашей крестьянской политики, хотя о деталях вследствие оторванности судить не могу. [...].

Но вот я решительно утверждаю, что у нас недостаточно оценивают значение советского государства: все эти нелепые разговоры в Коминтерне о борьбе против мнимой подготовки войны против СССР только портят и подрывают международное положение СССР. [...]. Именно с точки зрения мировой революции я считаю глубоко ложным, когда международное положение СССР подрывается и подвергается опасности только для того, чтобы плохо клеящаяся агитация т. Тельмана могла пойти чуть-чуть получше.[...].

[...] Афганские посланники много лет настойчиво доказывали, что Аманулла не удержится без надежных частей, для которых нужны наши субсидии. А политбюро - глухая стена. Мало того, когда речь шла об одном только шоссе, т. Калинин заявил, что надо сначала провести шоссе в Московской губернии. Мировой стык между СССР и британской империей казался ему менее важным, чем Коломна и Бронницы. Вот национальная ограниченность. Проморгали, проморгали. А какой козырь давала в руки история![50][... ]

Как хорошо бы было, если бы Вы, т. Сталин, изменив наружность, поехали на некоторое время за границу, с переводчиком настоящим, не тенденциозным. Вы бы увидели действительность. Вы бы узнали цену выкриков о наступлении последней схватки. Возмутительнейшая ерунда "Правды" предстала бы перед Вами в своей наготе. Ложная информация из Китая повела к нашим колоссальным ошибкам 1927 г. (после прекрасной политики 1923-1926 гг.), вследствие которых так называемый "советский период китайской революции" уже два года заключается в ее полной подавленности. Буддийские деревянные мельницы молитв, то есть механически пережевывающие заученные мнимореволюционные формулы тт. Ломинадзе, Миф, Андрей, Семенов[51], Шацкин и прочие комсомольцы этого факта не изменили. Ложная информация из Германии принесет еще несравненно больший вред. Нет хуже несоответствия между тактикой и существующими силами. Первой ошибкой были призывы ГКП (КПГ - коммунистическая партия Германии. - В. С.) перед 1 мая, не соответствующие состоянию сил.

Еще хуже кампания коммунарной печати после 1 мая, когда преступное вранье германской с[оциал-] д[емократической] полиции мы сделали своим. Полиция расстреляла 30 старух, стариков и случайных прохожих, из полицейских никто не был убит, один получил огнестрельную рану. Цергибель[52] кричит о баррикадных боях 200 000 рабочих с тайными складами оружия, и мы тоже. Под баррикадами разумеются сооружения, за которыми скрываются, чтобы стрелять. Между тем баррикады 1 мая были такие, что через них ребенок перешагнуть мог. На суде их высота была определена в 30 сантиметров. В "Огоньке" было их изображение. Маленькие камешки чуточек навалены, срезано молоденькое чахоточное деревцо. Не баррикады, а деградация и дискредитация. Невероятный блеф. Это значит вести Коминтерн к гибели. И действительно, генеральная стачка провалилась оглушительно. Выборы в саксонский ландтаг - полный неуспех для коммунистов, уменьшение числа поданных голосов. В Париже традиционная демонстрация на кладбище была неожиданно бледной. Французские коммунальные выборы - топтанье на месте. В Англии из 22 миллионов поданных голосов оказалось коммунистических 50 тысяч, т. е. ничто. ГКП сократилась с 500 тыс. до 100 тыс. И этому надо принести в жертву беспримерно колоссальный факт создания СССР, подрывать его положение, ежедневно портить отношения с Германией и врать об ее переориентировке, чтобы дать немножко больше агитационного материала т. Тельману? "Ставка на нуль" - изумительно!

Тактика относительно Герм. с. д.- странная. Она сводится к дискредитации лидерского слоя. Как будто в этом дело. Герм. с. д. стала мелкобуржуазной демократической партией (крики о социал-фашизме - нелепый вздор), как английская раб. партия стала массовой либеральной партией вместо прежней либеральной партии. Но есть нечто еще более важное. Не кучка лидеров изменила, а целый исторический слой рабочей аристократии перешел на другую сторону. Во время войны английские революционно настроенные металлисты мне говорили: "У нас полный переворот; квалифицированные перешли на положение хорошо оплачиваемых служащих, рядом создалась масса необученных, женщин, детей". Индустриальная революция превратила рабочую аристократию в составную часть среднего класса. Отсюда контрреволюционность с. д.-тии. Отсюда же громадная трудность создания новых революционных рабочих партий. Отсюда также страшная опасность искажения движения эрвеитскими методами[53].

Если бы можно было сделать так: пусть, скажем, Молдавская автономная совреспублика объявит себя самостоятельной, выйдет из СССР и заключит с СССР оборонительный союз, чтобы мы ее охраняли; публика подумает, что это шаг к созданию независимой Бессарабии; ИККИ официально переедет в Балту и заведет там секретаря; все остается по-прежнему, только на документах будет писаться "Балта", а мы не ответственны за то, что происходит на чужой территории".

И, как бы спохватившись, Георгий Васильевич заключает: "Вы подумаете, что у меня мозг работает. Это искусственное возбуждение. Сейчас потушу свет, и начнется ночь первых мучений. Вернусь ли когда-либо к жизни и работе?

Вопрос, вопрос, вопрос...

С коммунистическим приветом Г. Чичерин"[54].

Мысли, высказанные Чичериным в письмах Сталину, повторяются неоднократно в его письмах другим деятелям партии и государства. В этом смысле особый интерес представляет его письмо к тогдашнему главе советского правительства Рыкову, который уже подвергался активной критике со стороны Сталина и его окружения за так называемый "правый уклон". И тем не менее эта критика не помешала Чичерину написать Рыкову осенью 1929 г.: "Воспоминания о работе с Вами принадлежат к наилучшим в моей жизни".

Далее в письме Чичерина говорилось: "Нынешняя линия Коминтерна кажется мне гибельной. Кампания против госаппарата приводит меня в ужасное состояние. В Китае мы расхлебываем результаты роковой линии 1927 г. В Афганистане мы упустили великолепный козырь десятью годами равнодушия и бездействия. В Турции и Персии гадят наши торгаши и наше равнодушие, а также нелепые выходки. Линию китайской политики 1927 г. перенесли на Запад, это ужасно, всеми силами портим отношения с Германией. Ах, не глядел бы ни на что! Развалины, развалины"[55].

Но особенно смелой для того времени, когда шла борьба с троцкизмом и так называемым "правым уклоном" в партии, представляется критика Чичериным известного тезиса Сталина о социал-демократии как левом или умеренном крыле фашизма. В этой связи вспоминается речь Сталина на пленуме ЦК партии в апреле 1929 г., когда он говорил о "заострении борьбы против социал-демократии, и прежде всего против ее "левого" крыла, как социальной опоры капитализма"[56]. В июне 1929 г. Х пленум Коминтерна не без влияния руководства ВКП(б) охарактеризовал всю социал-демократию как "социал-фашизм". И в этой обстановке Георгий Васильевич в личном письме секретарю ЦК AEI(a) Молотову писал о своем неприятии термина "социал-фашизм", которое можно было только расценить как его несогласие с политикой, проводившейся тогдашним руководством партии на международной арене. Нарком писал:

"СЕКРЕТНО

Лично 18 октября 1929 года

Тов. Молотову

Уважаемый товарищ!

[...] Меня крайне все волнует: иллюзии Москвы о мнимом революционном движении, гибельное руководство Коминтерна, стремление Москвы во что бы то ни стало испортить в угоду Тельману отношения с Германией, все эти отвратительные лживые статьи Номада, Политикуса и т. д. Какая, например, нелепость: "социал-фашизм..."!!! Эсдеки - буржуи, мещане, реакционеры, это плоховатая массовая либеральная партия, но фашистов (как Винниг - фашист) среди них очень мало. Между тем у нас теперь привыкли всякую вообще реакционную меру окрещивать кличкой фашизм. Но ведь не всякая диктатура есть фашизм. Не всякая реакция - фашизм, не всякий деспотизм - фашизм. Военно-полевые суды Столыпина не были фашизмом. Фашизм есть государство в государстве. Старое полицейское государство - не фашизм. Плеве - не фашизм. Бисмарк - не фашизм. Людовик XIV - не фашизм. Если же почему-либо всякая реакция и всякое полицейское государство будут названы фашизмом, в таком случае надо придумать другой термин для настоящего, специфического фашизма Муссолини, Пилсудского и Стального Шлема. Настоящему специфическому фашизму присущи организованные банды, применяющие насилие в интересах господствующего класса, и в форме партии, захватившей государственную власть; им необходимы герои, вожди. Между германской с.-д. и настоящим специфическим фашизмом нет абсолютно ничего общего. Очень просто кричать везде, где налицо реакционная мера: "фашизм, фашизм". Но это только путаница понятий. Умственная смазь.

Специфический фашизм резко отличается от старого полицейского государства. Он у нас очень слабо проанализирован в результате господства у нас шаблонов и малого знания зап. евр. жизни. Тут требуется настоящий марксизм, а не простое повторение плохо понятых формул. Практика фашизма в Германии представлена гитлеровцами, Стальным Шлемом и подобными организациями; теорию же фашизма лучше всех сформулировал Шпенглер. Его взгляды, вообще, касаются двух областей: 1) относительно прошлого - его теория "гибели западного мира" есть почти буквальное повторение теорий неославянофилов времени Победоносцева - Данилевского и Константина Леонтьева, которых теория "культурно-исторических типов" приводила к тому, что русский культурно-исторический тип все свое уже дал, его творчество в прошлом, впереди только разложение и пустота, отсюда формула "надо Россию заморозить, чтобы не жила", причем сами неославянофилы в своих взглядах во многом вытекали из клерикальных философов - традиционалистов французской реставрации (Бональд, де Меестр); 2) относительно настоящего теория Шпенглера (которой у нас вследствие нашей оторванности совсем не занимались) базируется на том, что через посредничество акционерной системы собственность оторвалась от нации, одновременно вследствие новой военной техники добровольные соединения идейно убежденных людей, овладевших этой новой техникой, оттеснили всенародные армии, причем эти вооруженные соединения идейно убежденных людей связываются культом их вождей, которые таким образом вершат судьбами народов...

Этот специфический фашизм, или шафизм[ 57], идет в Германии на убыль - это явление в его развитии, росте и убывании надо было бы изучать в связи вообще с течениями и перипетиями германских общественных настроений, с послевоенным культом разочарования и лишних людей, с возрождением неоромантизма и теперешним возвращением к гетеанству и культу реальности и активности. Без изучения общественных настроений и течений в целом нельзя характеризовать состояние какой-нибудь страны. Только статистика, цифры производства и торговли - мало. Но я смотрю на все эти пестрые картины, как путник на расстилающуюся перед ним долину, но путник, уже опустившийся на землю на краю дороги, выпустивший из рук посох и ожидающий наступления ночи, которая для него будет вечной ночью.

С товарищеским приветом

Г. Чичерин"[58].

В приведенном письме нарком недвусмысленно призывал партийных "вождей" изучать "настоящий марксизм", а не просто повторять "плохо понятые формулы", знакомиться с новыми философскими течениями. Надо отдать ему должное, он оказался смелым человеком.

Выступать против "социал-фашизма", когда Сталин дал в журнале "Большевик" свою оценку этого политического явления: "Фашизм есть боевая организация буржуазии, опирающаяся на активную поддержку социал-демократии"[59], или же высказываться против деятельности Коминтерна, и в частности против Эрнста Тельмана, руководителя германской компартии, в то время, когда Сталин только в апреле 1929 г. выступил с речью о "правом уклоне" в ВКП(б), в которой, критикуя Бухарина, заявил: "Получилась борьба с революционным руководством германской компартии, борьба с т. Тельманом, борьба, имеющая своей целью прикрытие правого уклона и утверждение примиренчества в рядах германских коммунистов... Бухарин предлагает отдать КПГ примиренцам, а т. Тельмана вновь ошельмовать в печати, сделав еще раз заявление о его виновности"[60], было тогда с его стороны довольно смелым шагом.

Эта сталинская критика Бухарина могла быть с таким же основанием отнесена и к Чичерину, которого тоже можно было обвинить в "правом уклоне". Но следует признать, что Георгию Васильевичу, который не участвовал в борьбе за власть, прощалось многое, что не прощалось другим. В то же время Сталин, по словам американского историка Л. Фишера, "был слишком чувствителен к пренебрежению", которое испытывал Чичерин к "сталинским способностям и методам", "чтобы не заметить этого"[61]. Естественно, он ничего не забывал. Сталин не любил представителей старой русской интеллигенции, к которой относился и Чичерин. Но в отношении больного наркома он проявил достаточно такта и выдержки. Бывает такое и у тиранов.

Продолжавшееся многомесячное пребывание Чичерина за границей становилось ненормальным. Постепенно он отрывался от текущих дел. Руководство внешней политикой страны переходило к его заместителю Литвинову, который выступил с рядом инициатив, поставивших его в ряд наиболее известных европейских политиков.

Георгий Васильевич и сам хорошо представлял свое ложное положение. За многие месяцы жизни за границей он уже отвык от российских бытовых неудобств и боялся возвращения на Родину. В письме Карахану от 16 августа 1929 г. из Висбадена он писал, что невозможно "возобновить работу наркома": "Нарком же все-таки не соломенное чучело", "я не могу быть трупом в мундире". В то же время он понимал: "Возвращение в СССР есть моя ликвидация - или немедленная официальная или фактическая с помещением для отвода глаз где-либо на юге. После отставки поездка за границу будет невозможностью. Итак, вопрос! Настал ли момент ликвидации? Это я писал много раз всем в Москву. А что потом? Я не могу есть хлеба, каши, крупы, сала, жиров, капусты, свеклы... что будет? Там Вам 4 Jahreszeiten[62]. Ломаю голову"[63].

Не сразу, но он все же решился. В сентябре 1929 г. кремлевский врач Л.Г. Левин, который постоянно наблюдал за здоровьем Чичерина, выехал в Висбаден, где лечился Георгий Васильевич, сделал его осмотр и пришел к заключению, что Чичерин действительно болен и не подлежит транспортировке в Москву.

Газета "Известия" опубликовала 22 октября 1929 г. подробное заключение лечащих врачей о ходе болезни Чичерина, в котором отмечалось: "Можно, однако, надеяться, что при дальнейшем прогрессировании достигнутого уже улучшения через некоторое время будет поднят вопрос о возвращении тов. Чичерина в СССР".

Действительно, через месяц был вновь поднят этот вопрос. Во второй половине ноября в Берлин выехал личный друг наркома, его заместитель Карахан. Последнему удалось убедить наркома вернуться на Родину. Какие слова и аргументы нашел Лев Михайлович, не известно. Но только в декабре Чичерин начал готовиться к отъезду. 6 января 1930 г. поезд, на котором его перевезли, прибыл в Москву. Но тяжелая болезнь постоянно давала о себе знать. В июле 1930 г. в связи с резким ухудшением его здоровья он был освобожден от работы, а 7 июля 1936 г. Георгий Васильевич скончался. Тем не менее письма и работы Г. В. Чичерина продолжают жить.

В.СОКОЛОВ

1999, ИДД. Все права защищены .

1. Чичерин Г. В. Статьи и речи по вопросам международной политики. Составитель Л. И. Трофимова. М., 1961; Зарницкий С., Сергеев А. Чичерин. М., 1975; Горохов И., Замятин Л., Земсков И. Г.В.Чичерин-дипломат ленинской школы. М., 1978; Ховратович И. М. Г. В.Чичерин. М., 1980; Белевич Е., Соколов В. Наркоминдел Георгий Чичерин.- Международная жизнь, 1991, ? 2, с. 100-109.
2. Fischer L. Men and Politics. London, 1941; Hilger G. Wir und der Kreml. Frankfurt a. М., 1956.
3. В апреле-июле 1918 г. германский посланник в советской России. 6 июля был убит в Москве левыми эсерами.
4. Архив внешней политики Российской Федерации (далее-АВП РФ), ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 96.
5. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991, с. 187. .
6. Беседовский Г. 3. На путях к термидору. Париж, 1931.
7. Там же, с. 212-213.
8. Там же, с. 219.
9. Hilger G., Meyer A.G. The Incompatible Allies. New York, 1953, р. 110.
10. Беседовский Г. 3. Указ. соч., с. 213-214.
11. Там же, с. 217.
12. Так, Чичерин выехал за границу не весной, а в начале сентября 1928 г.
13. Уважаемый товарищ.
14. М. М. Литвинов.
15. Члены коллегии НКИД Ф.А. Ротштейн и В. Л. Копп.
16. АВП РФ, ф. 08, оп. 20, п. 170, д. 1, л. 11.
17. Там же, л. 12.
18. Б.И.Канторович - управляющий делами НКИД.
19. АВП РФ, ф. 08, оп. 20, п. 170, д. 1, л. 16.
20. Это явный намек на отношение к таким людям, как Л. М. Карахан.
21. АВП РФ, ф. 08, оп. 20, п. 170, д. 1, л. 18.
22. Сталин И. В. Соч., т. 6. М., 1947, с. 212.
23. Там же, с. 228.
24. АВП РФ, ф. 08, оп. 20, п. 170, д. 1, л. 8.
25. Там же, ф. 04, оп. 59, п. 425, д. 56959, л. 80.
26. Сто сорок бесед с Молотовым, с. 187.
27. АВП РФ, ф. 08, оп. 11, п. 43, д. 7, лл. 1-2 (машинописная копия).
28. Там же. оп. 20, п. 170, д. 1, л. 71.
29. Там же, 73 об, л. 74-76.
30. Полпред в Турции Я. 3. Суриц.
31. АВП РФ, ф. 08, оп. 20, п. 170, д. 1, л. 91.
32. Там же, л. 87.
33. Е. М. Ярославский-член президиума и секретарь ЦКК ВКП(б).
34. Л. А. Шацкин - член ЦКК AEI(a); В. В. Ломинадзе - секретарь исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи.
35. АВП РФ, ф. 08, оп. 20, п. 170, д. 1, л. 102 - 103
36. Там же, оп. 12, п. 4, д. 55, л. 10об.-11.
37. Там же, п. 11 об.
38. А.Л. Шейнман - зам. председателя Госбанка.
39. АВП РФ, ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 36.
40. Там же, л. 14.
41. Там же, л. 12.
42. Там же, л. 86.
43. Там же.
44. См. вышеуказанное на стр. 8-9 письмо В. М. Молотову от 9 .VIII 1928 г.
45. Б. А. Ройзенман - член президиума ЦКК партии с 1924 г.
46. I. А. Миф (Михаил Александрович Фортус) - зав. Восточным секретариатом аппарата Коминтерна.
47. АВП РФ, ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 88.
48. Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1947, с. 215.
49. АВП РФ, ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 89.
50. Там же, л. 90, 91.
51. С.С.Семенов - директор издательства "Правда".
52. Полицай-президент Берлина.
53. Гюстав Эрве - французский политический деятель, выступал за идею стачки и восстания в ответ на войну. Позднее - сторонник национал-социализма.
54. АВП РФ, ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 92-93.
55. Там же, л. 96.
56. Сталин И. В. Вопросы ленинизма, с. 218.
57. Предложенное Чичериным новое обозначение настоящего фашизма по имени немецкого философа О. Шпенглера в отличие от применявшегося советскими идеологами термина "фашизм" в отношении социал-дем.
58. АВП РФ, ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 97-99.
59. Сталин И. В. Соч., т. 6, с. 282.
60. Сталин И. В. Вопросы ленинизма, с. 223.
61. 0'Коннор Т. Э. Георгий Чичерин и советская внешняя политика. 1918-1930. М., 1991, с. 228.
62. 4 времени года (нем.).
63. АВП РФ, ф. 08, оп. 12, п. 74, д. 55, л. 56.


Переписка Г.В. Чичерина с Л. Фишером

(из архива Йельского университета)

[Из книги: "Традиции российской дипломатии. М., 1998 г."]

Письма к американскому журналисту и историку Л. Фишеру - малоизвестная часть эпистолярного наследия Г.В. Чичерина. Скупо использованные самим Фишером и неведомые для специалистов, они долгие годы хранились в архивном отделе библиотеки Йельского университета, где и были обнаружены автором публикации в конце 1980-х гг. Речь идет о двадцати восьми письмах Чичерина, написанных в период с сентября 1929 г. по август 1932 г. Девять из них - это скорее короткие записки, остальные - послания на нескольких страницах с комментариями внешнеполитического и личного характера (все письма написаны от руки на хорошем английском языке).

Несколько слов о происхождении этой переписки и личности американского адресата Чичерина. Луис Фишер (1896-1970) родился в Филадельфии в семье выходцев из России. Интерес к социализму и бывшей родине привели его в Москву, где с 1923 по 1936 гг. он работал корреспондентом леволиберального журнала "Nation", тогда с симпатией относившегося к советскому эксперименту.

Фишер никогда не был коммунистом, но, судя по всему, приобрел неплохую репутацию и связи в Москве как авторитетный и дружественный западный обозреватель. Корреспонденции Фишера, а также его книги о Советской России на Западе принесли ему известность одного из ведущих специалистов по внешней политике СССР. Особую роль при этом сыграл главный труд Фишера тех лет -двухтомная история советской внешней политики в 1917-1929 гг.1, ставшая, по существу, первым серьезным исследованием вопроса на Западе. Именно с этим трудом и связано большинство данных писем Чичерина.

Дело в том, что в процессе подготовки этой работы Фишеру удалось получить редкий доступ к руководству и даже некоторым служебным материалам НКИД. Он неоднократно беседовал с М. Литвиновым, Л. Караханом, Н. Крестинским, получал от них документы наркомата и своих личных архивов. Но главным источником информации и своего рода научным консультантом проекта стал сам Наркоминдел. С осени 1927 по лето 1928 гг. он почти еженедельно принимал Фишера у себя на Кузнецком мосту для подробных бесед и воспоминаний, поражая гостя своей памятью, доскональным знанием дела и эрудицией2. Данные письма Чичерина -как бы заочное продолжение тех встреч назаключительном этапе работы Фишера над своей книгой в виде комментариев к рукописи и верстке книги. Столь активное участие советского наркома в проекте западного журналиста - само по себе крайне редкое явление для советской дипломатии. И хотя государственно-политическая подоплека этого участия может быть окончательно установлена лишь с привлечением дополнительных документов из советских архивов, думается, что оно являлось по преимуществу личной инициативой самого Чичерина, видимо, получившей общую санкцию партийного руководства.

Мотивы Чичерина предположить нетрудно: сам искушенный пропагандист и публицист, знаток Запада, он прекрасно понимал потенциальное значение труда Фишера для популяризации советской внешней политики за рубежом, тем более что речь шла о его "периоде" этой политики. Сказывалась, видимо, и симпатия к Фишеру, с которым у Чичерина установились хорошие личные отношения как с человеком, пытавшимся честно разобраться в хитросплетениях советской дипломатии. "Книга, в которую я вложил много энергии и энтузиазма, - писал ее автор Чичерину, - на мой взгляд, является чрезвычайно просоветской и представляет Вашу политику в почти однозначно - дружественном духе".3 При том, что Фишер, обращаясь к Чичерину, сознательно преувеличивал "просоветский" характер книги, ее объективистский и независимый тон лишь усиливал доверие к ней западной аудитории, а значит, и ее пропагандистское воздействие. Чичерин это тоже хорошо понимал - не случайно он вопреки настойчивым просьбам Фишера отказался написать предисловие к его книге, ссылаясь на то, что это подорвет ее "независимый" статус и создаст впечатление советского согласия с ее трактовкой.4 Со многим в книге Чичерин действительно не соглашался и его письма - это в основном критические замечания. Но эти замечания, как правило, имеют характер уточнений, устранения фактических неточностей, а не спора по существу подхода автора.

"...У меня сложилось впечатление, - писал об этом сам Фишер своей невесте, - что он (Чичерин - В.П.) доволен моей книгой".5 Фишер написал эти строки в конце августа 1929 года из Висбадена, куда он приехал для встречи с находившимся там на отдыхе Чичериным и где он передал ему свою рукопись. На следующее утро (после совместного "обильного ужина"), вспоминал Фишер, Чичерин вернул ему первые "страниц шестьдесят с комментариями, исправленными ошибками и, что самое важное, - с добавлением нового материала. Меня поражает память этого человека, хотя он сам считает ее слабой. Но он помнит наизусть беседы давних лет и знает чрезвычайно много из истории. Так, он рассказал мне удивительные вещи о деятельности римско-католической церкви при Александре I, о процессе Дрейфуса, о положении в Монголии в 1911 году и т.п. Он изучил старый царских времен архив Коростовца - русского посланника в Пекине и Урге и помнит многое оттуда".6 (На той же встрече Чичерин упомянул, что может вскоре покинуть свой пост по состоянию здоровья - он ожидал приговора известного немецкого врача профессора Фёрстера, ранее лечившего Ленина).

Дальнейшее общение Чичерина с Фишером по поводу рукописи продолжилось в форме переписки. В своем первом письме (от 30 сентября того же года), написанном еще из Висбадена, Чичерин сообщил Фишеру о том, что потребуется "огромное количество необходимых исправлений"7, которые он и начал пересылать автору по мере ознакомления с текстом. Насколько пристальным и компетентным было это прочтение, можно судить по нескольким типичным отрывкам из этих писем конца 1929 - начала 1930 года.8

"В полученных от вас материалах я не обнаружил ничего о событиях 1921 года в Грузии, о которых я вам подробно рассказывал... Не получил я от вас и главы о кризисе вокруг Раковского (когда наша пресса сначала выжидала по его просьбе, а затем отреагировала на возобновление кампании во французской прессе). Красин не получал никаких займов, а в период Раковского переговоры о большом займе (частично натурой) пошли успешно, но затем были сорваны увязкой с вопросом о долгах. Во время кризиса Раковского Бриан согласился было с нашим предложением о заключении договора, но затем поставил его в зависимость от заключения советско-польского договора.

Наряду с уже отмеченными мною ошибками в рукописи есть и много других. Четверо российских делегатов были посланы партиями эсеро-меньшевистского блока, преобладавшего тогда в Петроградском совете, для поддержки созыва Стокгольмской конференции и ускорения заключения мира. Меньшевики и эсеры тогда опасались японской интервенции... Отец Амануллы был убит неизвестным с подачи Надир-хана; об участии в этом самого Амануллы нет никаких данных. Он появился на сцене только после убийства, когда его мать уговорила войска признать его в качестве эмира. Комиссия Эливы была создана после подписания договора 1921 года для приведения его в исполнение. Она, в частности, обсуждала вопрос реализации пункта договора о сдаче Кушки. Но жители Кушки были против: последовавшая затем смена настроения коснулась лишь богатых, составлявших ничтожное меньшинство, массы остались враждебны афганизации. О Керзоне: в урегулировании, последовавшем за ультиматумом, Керзон предложил новую формулировку по пропаганде (принятую нами), которая по части взаимных обязательств не шла дальше, чем моя формулировка в Лозанне".9

Как видно, Чичерин не только исправлял имевшиеся у Фишера неточности, но и действительно давал "новый материал", делясь своими воспоминаниями и оценками событий, представляющими немалый интерес для историков советской дипломатии. Особенно выразительны его комментарии по советско-афганским отношениям, проливающие новый свет на эту сложную проблему и отношение к ней самого Наркоминдела. "Ужасная ошибка на странице 787!!! - пишет он "дорогому товарищу" Фишеру в феврале 1930 года. - Субсидии (афганскому правительству - В.П.) были прекращены только на время советско-афганских осложнений в связи с басмачами и были возобновлены после их преодоления. Против этого была сильная оппозиция, стоившая мне большой борьбы, но я ее выиграл. Это была одна из моих больших побед. Субсидия была возобновлена с уплатой задним числом, хотя и не очень пунктуально, частично - золотом, затем все больше товарами и оружием... Вопрос об этом поднимался несколько раз, меня поддерживал Фрунзе и выплаты шли своим чередом. Когда появился Аманулла, лишь небольшая сумма оставалась невыплаченной... Строки 27-31 на стр. 793 политически (здесь и далее - курсив Чичерина - В.П.) неверны. Наша помощь была невозможна в силу политических причин. Наши противники распространяли слухи о том, что отряды Красной Армии были уже на пути в Кабул-Тегеран, преисполненные жаждой крови. Советские солдаты в Кабуле!!! Мы немедленно уверили Персию, что это ложь. Русские солдаты или артиллерия в Кабуле - в такой близости от Индии - означали бы войну с Англией! Если уж в 1885 году мир повис на волоске от того, что русские солдаты показались к югу от Кушки по дороге к Герату, что бы началось в Англии при виде русских солдат у Хайберского перевала!! Англичане действовали против Амануллы с помощью мулл и феодалов; у нас в распоряжении таких элементов не было".

Далее Чичерин дал яркую зарисовку самого афганского лидера: "Аманулла постоянно разъезжал по своим владениям, приглашая народ рассказывать о злоупотреблениях. В ярких речах он говорил народу, что знает о притеснениях, творимых аристократией и чиновниками, но хочет выслушать жалобы от самих простых людей. Придти к нему мог каждый, но особенно он привечал рабочий люд - представителей средневековых гильдий ремесленников, которых много в средневековом по сути дела Афганистане. Первыми сильными впечатлениями его жизни, когда он боролся с деспотом-отцом, были заветы индийских революционеров. Горячая любовь к народу не покидала его, став одной из основных причин его падения". Аманулла, добавлял Чичерин, был "идеалистом, энтузиастом и романтиком - но без стальной хватки".10

Другой эпизод, к которому возвращается Чичерин, читая Фишера, связан с советско-польскими отношениями середины 20-х гг. "Очень серьезная ошибка на стр. 714, - пишет он, - Польша не отказывалась от переговоров о пакте; более того - подталкивала их; но выдвигала при этом вызывающие условия, особенно в последнем пункте, где говорилось о вступлении пакта в силу только после того, как будут заключены аналогичные соглашения СССР с Латвией, Эстонией и Финляндией. О таком пакте говорил и Скржинский, когда мы переписывались с ним относительно моего визита в Польшу в 1925 гг. В начале 1926 года Польша сделала официальное предложение на сей счет, неизменно подтверждая его впоследствии. Но каждый раз - прямо или в более завуалированной форме -выставлялось требование "круглого стола" - пакета одновременных соглашений с балтийскими государствами (дабы закрепить за Польшей роль гегемона Балтии...)".11

Не менее откровенны и комментарии наркома к известному "делу Раковского", завершившемуся выдворением из Парижа советского полпреда за вмешательство во внутренние дела Франции. "Французы предложили формулу "veilleuse de nuit" ("ночной лампы"). Раковский же действовал при ярком свете дня. Его преемнику придется действовать по принципу "veilleuse de nuit", как передают нам по многим каналам. Стр. 707: официальная и официозная позиция Франции гласила: Франции не резон присоединяться к Англии в разрыве с СССР, пока у нее не появятся для этого собственные причины. "Камень в кармане", - говорили мы между собой. Из лучших источников нам было известно, что отзыва Раковского домогались реакционеры, опасавшиеся, что он сможет помочь коммунистам и радикал-социалистам прийти к соглашению о совместных действиях на выборах. Такое соглашение означало бы катастрофу для реакции".12

Чувствуется, что, дистанцируясь от "коминтерновских" методов Раковского, государственник Чичерин все же не может, по крайней мере во внешних контактах, абстрагироваться от принятых политических симпатий и установок. Та же двойственность прослеживается и в его совете Фишеру подчеркнуть отличие "СССР от Коминтерна" во внешней политике: "Наше Политбюро не является диктатором в Коминтерне. То, что наша партия сильнее и богаче других, нередко настраивает братские партии против нас. Нашей делегации в Коминтерне всегда приходилось много маневрировать для достижения своих целей и иногда она терпела в этом неудачу. Престиж нашей делегации велик, но не абсолютен. Вот пример полного расхождения - советское правительство присоединилось к пакту Келлога, а Коминтерн выступил против него". 13

Впрочем, изредка Чичерин подправлял Фишера и в обратную сторону, когда тот, по его мнению, был слишком неуклюж в оправдании советской политики - "на стр. 821 вы изъясняетесь, как сталинист. Но дело Ваше, Ваша книга".14

Однако самую бурную реакцию Чичерина вызвал пассаж Фишера в деликатном вопросе - при описании интервенции Антанты на Севере России в 1918 г. "Я в полном отчаянии и близок к самоубийству, - писал он Фишеру в августе 1930 г. уже после своей официальной отставки. - Вы представили дело будто я одобрял высадку Антанты при условии, если они заявят, что их целью является борьба с немцами. Я был бы величайшим предателем и идиотом, если бы повел себя таким образом. Восстановив в памяти последовательность событий, приведу несколько пунктов. Речь шла не о высадках вообще, и даже не о предстоящих высадках, а лишь о высадке в Мурманске, которая к тому времени уже началась - войска Антанты входили в Мурманск. Правительства стран Антанты заявили, что эти действия направлены против немцев в Финляндии и англичане действительно направлялись в Финляндию, сформировав финский стрелковый корпус. Тогда мы поймали их на слове - коль скоро вы говорите только о Финляндии, обещайте, что не двинетесь против нас к Кандалакше-Онеге. Это было хорошим материалом для агитации. Короче, мы поймали их на слове, когда они уже двинулись в Финляндию. А ваша трактовка совершенно ложная, она выставляет меня предателем".15

Здесь надо сделать скидку на мнительность к тому времени уже тяжело больного Чичерина, мучительно переживавшего к тому же свою отставку. Сообщая о ней Фишеру, он писал: "Шлю вам прощальный привет и надеюсь не потерять с вами связи в будущем. Мне остается величайшая моя радость - играть Моцарта. Он для меня квинтэссенция мира и воплощение красоты жизни. Я почти все время в плохом состоянии, жизнь лишь отчасти возвращается ко мне на короткое время поздними вечерами"16. И все же Чичерина можно было понять - речь шла об очень чувствительном для советской истории вопросе, а верстка уже ушла в типографию. "Это место, - вновь писал он американцу, - уже сейчас может наделать шум и за границей и в наших правящих кругах, так что очень скоро, возможно, придется давать объяснения". На опыте своих коллег Чичерин хорошо знал, как жестко работал механизм подобных объяснений и покаяний в случаях отклонения от официальной линии. Напрасно Фишер уверял его, что эти страхи крайне преувеличены, что в контексте книги "никто не заподозрит Вас в поощрении высадки". И хотя он оказался прав, ибо ни в Кремле, ни за границей не обратили внимания на этот "предательский" эпизод, Чичерин даже два года спустя все еще ждал подвоха от "серьезных контрреволюционных авторов типа Милюкова"17 и настоял на том, чтобы Фишер опубликовал его опровержение в виде письма редактору журнала "Natiii", что и было сделано.

Вообще, Фишер с большим вниманием и пиететом отнесся к замечаниям своего именитого источника и постарался их максимально учесть, несмотря "на сердитое", по его словам, "ворчание издателя"18. Послав Чичерину в начале 1930 г. подробный отчет о внесенных поправках, он заключил его словами: "практически все предложенные Вами изменения были внесены в рукопись, в том числе - по Локарно и Берлинскому договору, где я руководствовался новым светом, который Вы пролили на эти важные эпизоды"19.

Кое-что в труде Фишера оказалось новым и для самого Чичерина. Его особое внимание привлек один из документов, полученных и использованных автором - секретное англо-французское соглашение о разделе России на сферы влияния. "Этот документ безусловно подлинный, - рассказывал Фишер в февральском (1930 г.) письме Чичерину. - Я получил его (в том же виде как послал Вам) из британского "Форин Офис", но я не могу об этом сказать и сам факт получения его мною должен остаться секретом. Соглашение было подписано до Бреста, что делает его еще более примечательным. Его существование отмечается в мемуарах Деникина и других белых, а также Черчиллем в его книге "Тhе Аftermath". Но текст будет впервые опубликован мною, что существенно, хотя это лишь резюме документа"20.

Книге Фишера была суждена долгая жизнь. Она выдержала несколько изданий на разных языках и многие годы оставалась самым солидным из просоветских трудов на Западе по истории внешней политики СССР. После Москвы ее автор воевал с франкистами в Испании, защищал внешнюю политику Ф. Рузвельта (которого эпизодически консультировал по советским вопросам), а после войны чередовал преподавание, научную и редакторскую работу, написав еще несколько книг о России, в том числе доведенную до 1941 г. историю советской внешней политики. В 1964 г. Фишер закончил второй капитальный труд своей жизни - биографию Ленина, получившую широкое признание на Западе. И хотя кровавые 1937-1939 годы подорвали его былое сочувствие к сталинской модели социализма, интерес к нашей стране и ее истории он сохранил до конца, как и преклонение перед Чичериным. "Чичерин был гениальным человеком, - вспоминал Фишер на склоне лет. - ...Гениальность - это нечто большее, чем ум и талант. Ленин, Троцкий и Бухарин были не глупее Чичерина, а может быть и умнее его. Но гений обладает особым качеством, которое не поддается точному определению. Очень часто оно выражается в художественности натуры"21. Хорошо понимая историческую ценность чичеринских писем, Фишер передал их в дар библиотеке Йельского университета22.

В этом небольшом эпизоде из жизни выдающегося советского дипломата просматривается многое: печать личного таланта, открытость и инициативность, понимание важности общественного мнения и умение на равных вести безбоязненный диалог с Западом, проистекавшее из знания мира, высокого профессионализма и уверенности в правоте своего дела - всего того, что отличало лучших представителей отечественной дипломатической школы и было потом раздавлено монолитом сталинско-молотовской дипломатии.

В.ПЕЧАТНОВ

1. The Soviets in World Affairs. N.Y. 1930
2. См. Л. Фишер. Ленин. Лондон, 1970, с. 400.
3. Л. Фишер - Г. Чичерину, 2 сентября 1930 г. - L. Fisher Papers, Yale University Library, Correspondence, box 1.
4. Г. Чичерин - Л. Фишеру, 5 февраля 1930 г. - Там же.
5. Фишер - Маркоше, 25 августа 1929 г. - Там же.
6. Фишер - Маркоше, 25 августа 1929 г. Там же.
7. Г. Чичерин - Л. Фишеру, 30 сентября 1929 г. - Там же.
8. В переводе автора.
9. Г. Чичерин - Л .Фишеру, 17 ноября 1929 г. - Там же.
10. Г. Чичерин - Л. Фишеру, 11 февраля 1930 г. - Там же.
11. Г. Чичерин - Л. Фишеру, 9 февраля 1930 г. - Там же.
13. 9Там же
13. Г. Чичерин - Л. Фишеру, 14 февраля 1930 г. - Там же.
14. Там же
15. Г. Чичерин - Л. Фишеру, 28 августа 1930 г. - Там же.
16. Г.Чичерин - Л.Фишеру, 16 августа 1930 г. - Там же
17. Г.Чичерин - Л.Фишеру, 18 августа 1932 г. - Там же.
18. Л.Фишер. - Г.Чичерину, 7 февраля 1930 г. - Там же.
19. Там же.
20. Там .же.
21. Л.Фишер. Ленин, с.406.
22. Копии большинства из этих писем переданы автором в Архив внешней политики РФ.

 


"Штрихи к портрету Г.В.Чичерина"

(из книги "Традиции Российской дипломатии. Национальные интересы России и дипломатическая деятельность Г.В.Чичерина", М., 1992).

Г.В.Чичерин уделял значительное внимание подготовке дипломатических кадров. В его архиве сохранились замечания по поводу проекта тезисов о курсах НКИД.

Вот что он писал: "Абсолютно необходимо для дипломатических курсантов изучение нынешнего международного права, с которым нам приходится прямо-таки ежеминутно сталкиваться в нашей практике, а также необходимо изучение истории международных отношений, без которых мы не можем ступить ни шагу".

При этом Г.В.Чичерин в своей записке подчеркивал, что сравнительный метод есть один из главных среди методов современной науки. "В частности, - писал он, - период Пелопоннесской войны представляет такую поразительную аналогию со сложными взаимоотношениями нынешнего периода... Чтобы лучше разобраться и яснее ориентироваться среди кажущегося хаоса вводимых в международное право в настоящее время изменений, очень серьезной подготовкой служит изучение Пелопоннесской войны и отчасти римской истории периода гражданских войн"[1].

В связи с этой запиской Чичерина, думаю, что в наше время, используя сравнительный метод, полезно обратиться к изучению истории дипломатии первых лет Советского государства и, в частности, к изучению деятельности Чичерина, которая происходила в переходный для нашей страны период от одной государственной системы к другой.

Много проблем того периода сходны с проблемами сегодняшнего дня.

Я приведу только два примера. Аналогичными являются проблемы, связанные с урегулированием отношений с государствами, вышедшими из состава России.

На УШ съезде Советов в 1921 г. Чичерин говорил, что в целях обеспечения нашего дальнейшего развития, нашего мирного восстановления хозяйства важнейшую роль играют отношения с окраинными государствами.

В одной из статей он подчеркивал, что при переговорах с ними следует руководствоваться тем, "что при выделении новых государств из уже существующих первые, по общему принципу, ничего не получают, но, наоборот, уплачивают второму. Тем не менее, мы готовы были проводить принцип взаимного отказа от всяких платежей"[2].

Большое внимание Г.В.Чичерин в 20-е годы уделял вопросам, связанным с защитой русских граждан, оставшихся за рубежом (военнопленных, заложников и гражданских лиц), Это тоже аналогичная проблема с нашим временем. Его многочисленные ноты, направленные в связи с защитой интересов русских граждан правительствам Франции, Германии, Польши, Финляндии и других государств, хорошо аргументированы, написаны ярко, страстно, с гневным протестом против нарушения норм морали и международного права.

В более поздний период, в период установления дипломатических отношений с капиталистическими странами, Чичерин в своих статьях, докладах и документах дает развернутый анализ международных отношений того периода, глубинные интересы отдельных государств.

Вот, например, как современно звучат высказывания Г.В.Чичерина о советско-японских отношениях. В своей статье "Японские летчики - вестники сближения" он пишет: "...Основою политики является экономика, и как раз со стороны экономики мы находим наиболее веские аргументы для обоснования политики советско-японского сближения. Японское народное хозяйство отличается тем, что при чрезвычайно высоком развитии производственных сил японские острова в смысле ресурсов отличаются большой односторонностью и сильно страдают отсутствием многих видов сырья, необходимого для промышленности и предметов массового потребления и питания. Япония и СССР представляют в экономическом отношении естественное взаимное дополнение, и, в частности, для продуктов нашего Дальнего Востока Япония является естественным рынком"[3].

Это было написано Г.В.Чичериным в 1925 г., но звучит и сегодня актуально.

Чичерин был человеком творческим. Вот как он сам пишет о своей работе: "Как всякая серьезная литературная работа, также и серьезная политическая работа есть творческий акт, наш брат политический работник при этом как бы мыслит вслух, его мысль зарождается и тут же фиксируется и округляется, он забывает о том, что его окружает, он весь живет теми обобщениями или тем миром общих явлений, в которые он вносит в этот момент нечто новое".

При этом Чичерин считал, что всякое теоретическое положение должно быть проверено на практике. В своих письмах к полпредам он неоднократно излагает свои взгляды на методы и практику дипломатии.

Так, в одной из инструкций полпредам он писал: "Что же касается содержания информационной работы наших полпредов. Она должна выходить далеко за пределы просто передачи событий дня, она должна давать исчерпывающий анализ действующих исторических сил с точной конкретизацией политических и экономических факторов каждого момента. Она должна разоблачать и фиксировать закулисные силы, влияющие на политические события, анализировать экономические факторы политической жизни, изображать роль действующих в каждой стране капиталистических, лидерских и парламентских группировок и их воздействие на политические события"[4].

Очень важен выбор тактики и методов в работе дипломатов. Так, 6 июня 1920 г. Чичерин писал Л.Б.Карасину в Лондон: "Не надо отказываться от более крупных и основных целей нашей политики ради результатов нынешней минуты... Надо считаться с интересами не только сегодняшнего дня, но и с нашими длительными интересами, а для этого иногда бывает лучше подождать, чем спешить с решениями и соглашениями с противниками"[5].

В своих письмах Г.В.Чичерин неоднократно указывал на необходимость проводить активную политику.

26 сентября 1923 г. Чичерин писал: "Дипломатия должна заключаться не в том, чтобы любезно отвечать на любезные авансы , спускать с лестницы при отсутствии любезных авансов и неподвижно сидеть на стуле, если другая сторона неподвижна. Дипломатия должна пускать в ход миллион всяких средств, но идти вперед, а не топтаться на месте, действовать активно, а не только реагировать на то, что делает другая сторона. Дипломатия не должна исходить из того, что все будут бросаться в наши объятия. Дипломатия должна активно подготовлять стремление других сближаться с нами"[6].

При этом Чичерин неоднократно подчеркивал, что тактика должна быть гибкой. 13 сентября 1920 г. он писал Красину: "Ясно то, что наша политика должна быть более гибка и что мы не можем строго держаться одного принципа и одной мотивировки, а в зависимости от стран, от момента, от разных привходящих факторов должны не совсем одинаково определять нашу линию и формулировать наши требования"[7].

Однако Чичерин предупреждал советских полпредов, что должна быть всегда точно определена та грань, где наше международное достоинство и необходимость остерегаться создания опасных прецедентов могут привести к резкому разрыву и где, наоборот, имеются рамки, в пределах которых поддержка важных для нас сношений с какой-либо страной заставляет держаться пока возможно.

"Мы считаем радикально ошибочною линию постепенного втягивания враждебного государства путем предоставления ему выгод. Мы уже имели опыт в нашей практике в области разнообразных линий и методов и мы думаем, что это постепенное втягивание не только ни к чему не ведет, но ведет к обратным результатам. Лучше всего можно принудить враждебные государства к вступлению с нами в сношения путем последовательной и систематической контрблокады. Когда они ощущают самую острую нужду в сношениях с нами и видят, что другие пожинают всякие выгоды, тогда они становятся склонны ко вступлению с нами в сношения и ко всяким уступкам нам. Наоборот, если они все равно имеют выгоды в порядке нашего втягивания, тогда они перестают нуждаться в той же степени в соглашении с нами"[8].

Приемы дипломатии должны быть очень разнообразны. "Крайне неосторожно и нецелесообразно повторять старые приемы при меняющейся обстановке"[9].

"Кстати, имейте в виду, - писал Чичерин Юреневу, представителю СССР в Чехословакии, - это значительная и иногда даже важнейшая часть дипломатии производилась не людьми с мандатами, а людьми без мандатов. Например, когда потребовалось в России помириться с Болгарией, известный Татищев поехал в Париж в шато-кабак, где его появление было совершенно нормальным... В тот же шато-кабак поехал Фердинанд, которого появление там было точно так же нормальным... Они обговорили обращение княжича Бориса в православие и примирение с Болгарией. После этого люди с мандатами сидели за зелеными столами, но существенное было сделано в шато-кабаке. Перед Парижским конгрессом все существенное было сделано голландцами, затем Нессельроде, вместе с молодым Лобановым, впоследствии канцлером. За зеленым столом только оформлялось то, что они решили. Соглашения, предшествовавшие русско-турецкой войне, было также подготовлены секретной миссией Веселитского, живущего теперь в Лондоне, который был даже неофициальным лицом"[10].

Чичерин блестяще знал историю международных отношений и, нужно сказать, свои знания в области истории и мировой культуры чрезвычайно умело использовал в своих беседах, нотах и письмах для доказательства точки зрения советской стороны.

Г.В.Чичерин, находясь на посту наркома иностранных дел, всегда интересы государства ставил выше интересов идеологии.

Так, в письме от 9 августа 1920 г. Красину он писал: "Настал момент, который должен послужить испытанием наших будущих отношений с Германией и Чехией. По отношению к последним мы вступили на путь компромиссов. Мы знаем, - подчеркивал Чичерин, - что наши дружественные сношения с этими правительствами отчасти затрудняют работу наших товарищей коммунистов. Мы, тем не менее, проводим нашу политику компромиссов в расчете на то, что систематические дружественные отношения с этими правительствами помогут нам в деле нашего мирного строительства"[11].

А в письме к Л.Мартенсу, нашему представителю в США, Чичерин прямо говорил, что рабочие и крестьяне, свергнувшие царя и сбросившее Временное правительство, не стали бы сражаться в защиту Советского правительства, если бы оно не "решало судьбы России в русском духе".

Все документы, статьи, речи Чичерина свидетельствуют о его глубоком патриотизме, о его уважении к народам России. В самые трудные периоды для советского государства, в период разрухи, голода, блокады он защищал интересы республики с необыкновенным достоинством.

Наследие Г.В.Чичерина - его труды и служебные документы - еще долго будут полезны дипломатической службе России.

Л.ТРОФИМОВА

1999, ИДД. Все права защищены .

1. АВП РФ,ф.04, д.56401, л.125.
2. Документы внешней политики СССР. М., 1961 г., т.2, с.671.
3. Г.В.Чичерин. Статьи и речи. Сс. 457-459.
4. АВП, ф.04, п.402, д.57591, лл.2-4.
5. Документы внешней политики СССР. Т.2, с. 501.
6. С.Зарницкий, А.Сергеев, Чичерин. М., 1966 л.135.
7. АВП. Ф.04, п.18, д.260, лл.6-7.
8. АВП РФ, ф.04, п.318, д. 54786, лл.2-5.
9. Там же, ф.04, п.259, д. 53630, л.29.
10. Там же, ф. 04, п. 276, д. 53960, лл. 192-195.
11. Там же, ф. 04, д. 1039, л. 7.

Часть 2