Оглавление:

С.Турилова, О.Овсянников

"Павел Артемьевич Левашов."

О качествах, потребных послу

Правилы народных прав, касающиеся до посла и других публичных министров

С.Турилова.

"Русский дипломат А.И.Остерман"

А.Н.Шапкина. Из книги “Российская дипломатия в портретах”. М., 1992 г.

"Канцлер А.П.Бестужев-Рюмин и союз с Австрией"

Г.И.Герасимова. Из книги “Российская дипломатия в портретах”. М., 1992 г.

"“Северный аккорд” графа Панина. Проект и реальность"
 

О КАЧЕСТВАХ, ПОТРЕБНЫХ ПОСЛУ

В АРХИВЕ внешней политики Российской империи в фонде “Внутренние коллежские дела” хранится рукописная книга (в двух томах) русского дипломата и писателя XVIII века П.А.Левашова “Каким образом договариваться с государями, или О пользе договоров, об избрании послов и посланников, и о качествах, нужных для получения успеха в сих званиях” 1757 года11 Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ), ф. Внутренние коллежские дела (ВКД), оп. 2/6, д.5655, (л.336 ), д. 5656 (л.313)..

Павел Артемьевич Левашов был карьерным дипломатом, служил в русских представительствах в Австрии, при Имперском собрании (г.Регенсбург). С 1763 года — советник, затем поверенный в делах России в Турции. Впоследствии состоял при Коллегии иностранных дел, служил в Московском архиве Коллегии. Умер в июле 1820 года.

Левашов — автор целого ряда исторических исследований, посвященных русско-турецким отношениям. Его перу, в частности, принадлежит “Описание всех нашествий на Россию татар и турок”, начиная с половины десятого века и на протяжении почти восъмиста лет. В АВПРИ сохранилась “Краткая записка о службе действительного статского советника Павла Артемьева, сына Левашова”, составленная в конце жизненного пути русского дипломата. Оказывается, Левашов — автор знаменитых, изданных анонимно в Санкт-Петербурге в 1772 году “Цареградских писем о древних и нынешних турках, и о состоянии их войск, Царъграде и всех окрестностях оного...”.

Был Левашов и поэтом. Известный просветитель Н.И.Новиков в историческом словаре российских писателей написал о нем: “Много писал лирических стихов, которые от знающих людей похвалу заслуживают”. В упомянутой записке отмечалось также, что он занимался изобретательством. Им была напечатана работа “Открытие секретной машины, способной к разрушению понтонных мостов”. За эту книгу он получил “бриллиантовый перстень”.

Левашов проявил себя как переводчик. Известен его перевод книги французского дипломата, члена французской академии Франсуа Каллиера (1645-1717). Этот перевод, а также материалы других авторов были положены в основу упомянутой рукописной книги Левашова.

Первый из двух объемистых рукописных томов своего произведения в прекрасных кожаных переплетах с золотым тиснением Левашов посвятил канцлеру А.П.Бестужеву-Рюмину. В нем говорится о пользе и важности договоров между государями, об общепринятых правилах дипломатического протокола. Тематика второго тома (к нему приложено письмо-посвящение вице-канцлеру М.И.Воронцову) весьма многообразна, и речь в нем идет о дипломатической практике.

Рукописная книга русского дипломата никогда не издавалась, хотя представляет несомненный интерес для изучения истории дипломатии и дипломатической практики XVIII века. Конечно, следует учитывать, что содержащиеся в книге Павла Артемьевича Левашова предписания, указания и замечания относительно внутренних морально-нравственных качеств (а то и внешних, физических данных) дипломатических персон, послов и посланников (именуемых автором “честными шпионами при дворах”) соответствуют социально-политической обстановке и культурно-нравственным устоям и традициям Европы конца XVIII — начала XIX веков.

Публикация (Международная жизнь, 1994 г., № 1, 5) была подготовлена сотрудниками Историко-документального департамента МИД РФ С.Туриловой и О.Овсянниковым.

Каким образом договариваться с государями и о полезности послов *

Послы столь полезны и стоять нужны для спокойствия народов, что часто токмо посредством оных государства пребывают в согласии. Без них, чрез кого бы можно наблюдать трактаты о мире, о союзах и торговле, кто бы прекращал ссоры между государями, которые разоряют иногда войнами целые народы. Сия-то есть прямая причина и подлинный подвиг, понудившие дать им преимущества и привилегии, которыми они пользуются.

О разных послов званиях

Есть многие звания послов или публичных министров, посылаемых от одной державы к другой, к королю или республике. Одни отправляются на малое время и для некоторого особливого дела, как то: для возобновления и учинения клятвенного обещания о сохранении трактата или быть свидетелями утверждения оного, також испросить принцессу для брачного сочетания, засвидетельствовать поздравление или сожаление, или, наконец, другое какое-либо особенное дело произвести. Сим-то дается звание послов чрезвычайных. Они обыкновенно возвращаются к пославшему, как скоро окончат порученное дело.

Однако ж иногда случается, что посол обыкновенный получает от своего государя звание посла чрезвычайного для некоторого особливого случая. Таким образом в 1729 году послы ишпанские на конгрессе Суассонском получили грамоты от своего короля для принятия достоинства послов чрезвычайных для поздравления короля французского с рождением дофина.

О послах обыкновенных

У старинных народов не находится никакого следа послов обыкновенных или резидентов, непрестанно при одном дворе пребывающих, а отправлялося посольство, когда потребно было производить договоры с иностранной державой.

Ныне послы обыкновенные весьма в употреблении и сделались нужны по состоянию, в котором находится Европа: народы, составляющие оную имеют один в другом взаимную нужду для способствования своего торга. Послы собственно для того определяются, чтобы отвращать всякие помешательства, могущие оной супротивляться. А хотя они и почитаются иногда честными шпионами при дворах, где находятся, однако ж нельзя на них негодовать, когда только они не нарушают ничем права народов. В рассуждении сего Генрих VII, король аглинский, принял было намерение предписать в чем надлежит состоять употребление оных в своих областях. А в 1651 году Генеральные Статы галанские имели такие ж мысли, которые, однако ж остались без всякого действия.

Могут ли женщины отправлять должности посольские?

Женщины не меньше имеют способности, как мужчины, для отправления посольских должностей, но сие показалося бы странно, потому что оное не в употреблении. Однако ж в истории находятся сему примеры. Трактат Кабрейский не тремя ли принцессами был в 1529 году начат и заключен: со стороны короля Франциска Первого -Луизою Савойской, его матерью, и Маргаритой Девалуа - королевской сестрой, а со стороны императора Карла Пятого - Маргаритою австрийской? В 1616 году не принцессы ли также способствовали трактату Лудоаскому для благополучного прекращения находящихся в примирении препятствий? Не имеем ли мы еще в прошедшем столетии пример маршальши Гебриан, отправленной для посольства в Польшу, когда отвозила она в 1648 году Марию Гоазаг Мантуазскую, сочетавшуюся браком с королем Владиславом IV?

Что лучше ли, своего природного сына отечества определять послом или чужестранца?

Cue не подвержено никакому сумнению, что надежнее и сходнее с рассудком определять в послы подданного того государства, которого должен представлять - послу французскому надобно быть французу, ишпанскому -ишпанцу, так и прочим, но сие правило имело иногда законные изъятия. Не исключаются, однако ж, из посольства и подданные наследной или давно завоеванной державы, ежели только сей министр не подал причины к подозрению своей верности. Без сумнения можно употреблять такового, если он имеет в себе другие потребные посольскому чину качества, особливо ежели он достойный человек.

Каких лет удобнее быть послу

Многие думают, что посол, отправляющийся один, не моложе тридцати лет быть должен. А когда посылаются два вместе, то один бы из них имел больше пятидесяти, а другой меньше тридцати лет, дабы холодность одного понуждаема была горячею кровью другого, а живость молодого умеряема зрелостью старшего. Так что, занимая друг от друга то, чего кому не достает, могли бы здравее рассуждать о порученных им делах. Однако ж я почитаю удобнейшими те лета, в которые разум и нрав становятся совершенны. Гишардин, по примечанию Перкакчия, в объяснения его истории, не имел еще двадцати осьми лет от роду, как был избран в послы республики Венецианской и употреблен к знатнейшим в свое время делам. Из того можно заключить, что не надлежит наблюдать и считать годы тех, которых природа всем благословила, имеющих разум здравый и зрелый совокупно с живостью, способностью и знаниями, приобретаемыми чтением и людкостью (обращением с людьми. — Ред.).

О качествах, потребных послу

Наружные в после качества: суть природа, достоинство и чины. Всегда благопристойнее посылать к великим государям знатной природы особ или имеющих высокое достоинство...

Некоторые и телесные качества не должно оставлять без уважения, чтобы не был посол безобразен, увечен какою-либо частью тела. Не имел бы ни чрезмерного высокого, ни очень низкого росту. Как то повествуется, что булонские жители отправили к папе Вонифатию VIII велеречивейшего члена своего магистрата, но столь малого роста, что папа, думая быть его стоящим на коленях, и в то время как он говорил речь, приказал ему встать. Один кардинал принужден был сказать папе, что посланник так мал ростом, что можно его почесть за карлу.

Противное тому случилось с кавалером Бовесом, который был чрезвычайно высокого росту. Как некогда остановился он пред лавкой одного ремесленного человека нечто торговать, то его просили слезть с лошади для удобнейшего рассмотрения товара вблизи.

Однако ж великий рост не столько неприятен, сколько безмерно малый, как недавно видели мы, что барон Бентенридер, невзирая на рост, безмерно высокий, добрыми своими качествами учинил себя приятным у всех дворов, к которым был послан от императора КарлаVI.

Одно из первых и лучших качеств в после, которое не токмо должен иметь, но и никогда оного не скрывать, состоит в том, чтоб он был человек право душный и честный. Надлежит ему заслужить у всех о себе добрые мысли, ежели хочет от других приобресть к себе доверенность. Всякий поставляет себе за честь договариваться с человеком добродетельным. Напротив того; остерегаются такового министра, которого праводушие подвержено есть сумнению.

Народ получает воображения с первого взгляду и тем одним управляется, будучи свидетелем только того, что посол делает, а не того, что говорит, и смотрит на одни наружные доказательства, а не на тайные дела. Судит всегда в пользу того, что его удивляет, то есть - великолепие и пышность.

Например, хотя посол весьма привычен к делам — искусен в договорах и великого смысла в своих письмах, но если нерачителен о себе и о своей фамилии, и ежели удаляется благопристойной пышности и пропускает случаи, где кстати себя отличать, то весьма мало будет в народе почитаем: одни только министры будут знать его достоинства, но сего одного недовольно для утверждения государя своего славы. А наложит присовокупить благопристойную наружность к искусству. Вместо того, увидя другого министра учтиво обретающегося со всеми, великолепного и блистающего во всем, что только глазам представляться может, обыкновенно бывает об нем добрых мыслей, хотя, впрочем, делал бы многие ошибки в разных своих делах. Все писавшие о должности посла утверждают, что он обязан сохранить достоинство своего чина не только для себя, как для государя своего.

Посол представляет в одно время две особы — первую своего государя, а другую — свою собственную, следовательно, должен иметь два правила в своем поведении. Комедиант, представляющий в трагедии Александра, старается подражать особе, которую представляет в словах его и в делах, покамест находится на театре в царской одежде, но как скоро сойдет с театра, то действует и говорит, как человек простой. Таким образом, посол в народных торжествах - на аудиенциях и в конференциях, куда бывает призыван яко министр, должен сохранить важность, принадлежащую его достоинству и еличеству государя, которого представляет, но и в ином месте, то есть дома - в посещениях, на пирах и в приватных разговорах, хотя остается всегда тем же послом, должен однако ж умерять пред народом вид свой, важный приятством, учтивостью и ласковостью, употребляемыми в обыкновенном житии. Також надлежит, не привлекая себе презрения, оказываться приветливым, доступным и достойным почтенного звания, на него возложенного.

О справедливом духе

Не надобно думать, чтобы правдивость посольская принуждала его открывать тайну своего дела. Напротив того, он не более об оном должен объявлять, как-то, что государь ему письменно дозволит. Протчее надлежит содержать в ненарушимой тайне, которая тайна почитаться должна весьма позволительною скрытностью.

О свойстве справедливости

Праводушие и честь суть основания справедливого духа. Всего неблагопристойнее всякому человеку, а особливо, в публичном чине находящемуся, употреблять ложь. Государственный человек принужден по должности быть скрытен и скромен: не говорить всего, что думает. Однако ж неприлично ему употреблять ложь, которая наконец всегда открывается, какие бы ни были приняты в том к осторожности меры.

Открывшаяся же ложь лишает публичного министра доверенности, а зная, что его обманывают, всем он достоин сожаления, потому что он за то сам часто получает наказание. Вместо того, говоря правду, сколько благоразумие и должность ему дозволяет, получает за то такое лестное и приятное награждание, какое только быть может для доброго человека, то есть - честь и похвала, приобретенная его добродетелью.

Я знал в маркизе Сантакрузе, полномочном министре ишпанском на конгрессе Соассонском, такого правдивого человека, который со своею добродетелью приобрел любовь и почтение не токмо ото всех, которые его коротко знали, но и тех всех, кои с ним одно только обхождение имели.

Позволительно ли послу лгать для достижения великих намерений?

Некоторые политики признают справедливым все делаемое в свою пользу и тем привлекают на свою сторону слабые души, но и большую в пользе сладость ощущают, и невзирая на угрызения совести, допускают себя легко убеждать прямыми политиками и государственными министрами. Також и своей собственной пользой они думают, что позволено употреблять всякие средства - как и самую ложь и притворство в важных случаях для достижения предмета своих желаний... Выгода наступательного оружия сражающихся притворством и лукавством преодолеет завсегда не имеющих иных оборонительных оружий, кроме правды прямодушия и простоты. Ложь поистине законом не дозволена есть, потому что божество не может быть обмануто, но государи и министры, имеющие надобность употреблять всякие средства, должна, говорят, по примеру своих неприятелей, не презирать лукавства и хитрости, дабы равным оружием сражаться. Они утверждают, что все то честно и справедливо, что служит к безопасности, ко сохранению и к распространению государства. Потому что получаемая от того государственная польза служит лаком, прикрывающим зло, могущее произойти от средств, употребленных. Но как политика никогда не должна быть противна чести и закону, то посол должен убегать сего способа, яко опасного самому и редко полезного намерениям своего государя.

О средствах между обмана и искренности для благоразумного производства договоров

Надлежит воображать государя главою государственного тела и что посол, в рассуждении вверенных ему дел, представляет его больше, нежели другой из его министров. Многие думают, если б он захотел от тела отделиться, то поступил бы не токмо против здравого рассудка, но и против самого естества. Таково было Цицероново мнение, когда говорил он, что всякий гражданин должен быть в Республике, как в шаре, движению которого все обязаны способствовать для сохранения оного...

В управлении государственных дел притворство весьма нужно

В обыкновенной гражданской жизни по справедливости стали бы порицать человека, который бы не удалил от своего поведения скрытности и притворства в своих делах и речах. Но как скоро употребится в управление государственных дел, тогда будет в том извинителен, потому что не можно хорошо оными управлять, не умеючи быть скрытным притворяться, когда надобно. Давно уже было сказано, что не умеючи притворяться - не достоин царствовать. Почему кажется, что и те, на которых возложена честь попечения о государстве, каковы суть послы, едва ли могут обойтиться без притворства. Надобно признаться, что с некоторыми народами притворство более нужно, нежели с другими народы...

О благоразумии министра (посла)

Благоразумие требует от посла, чтобы не отъезжать, пока не получит подписанной инструкции о всем том, что ему говорить и о чем договариваться надлежит, дабы не быть в чем-либо обвинену по заключении трактата.

Полезно для него быть уведомлену словесно от министра своего государя или от посла - своего предместника, о состоянии поручаемого ему договора при государстве, к которому отправляется. И того лучше, если дадутся ему копии с писем и с поданных письменных представлений. Но как штатским секретарям не всегда есть время писать к послу о многих в своей земле происходящих делах, того ради ему потребно иметь приятеля в своем отечестве, который бы давал ему знать обо всем вновь случающемся, дабы не последнему быть сведому о том, что происходит у своего двора.

Второе действие благоразумие состоит в том, чтоб уметь пользоваться обстоятельствами, как-то: в пору приехать и явиться к государю, а не тогда, когда уже нечего будет делать, или когда уже договор почти совсем окончен.

Благоразумие посла требует, чтобы хорошо начать порученный ему договор. Все зависит от доброго и разумного начала, по оному даст себя узнать похвальным образом, а добрые о нем мысли послужат ему к лучшему успеху в его договорах.

Существительная часть благоразумия в министре есть скромность в случающихся при столах разговорах, в которых часто похваляют и злословят обычаи народов, надлежит помнить, что всякий народ имеет в своих нравах доброе и худое...

Посол не должен принимать на себя дел при государе, к которому прислан, ни от кого, окроме своего государя...

О неблагоразумии

Неблагоразумно поступит тот, кто поедет послом к государю, которого раздражил делом или словом. Государи редко забывают досаду, а только терпеливо ожидают времени удобного ко отмщению, которое, наконец, и находят.

Также неблагоразумно поступит министр, когда поедет к государю, подданным которого родился. Для государя неприятно быть принужденному оказывать честь своему подданному, а и почитает его только в рассуждении той державы, которая его к нему прислала.

О досадных словах

Посол вместо того, чтобы говорить государю досадные и грубые слова, должен напротив смягчить мысль своего государя, ибо произношение таковых слов не столько принадлежит к должности посла, как к званию трубача или герольда.

История полна учиненных послам обид и бесчестья за произнесение ими непристойных и неумеренных речей. Некоторый российский царь велел прибить гвоздем шляпу к голове послу, нарушившему должное ему почтение . Генрих III, ведая народные права поступил умереннее с посланником принца Пфальцского, который с ним говорил весьма неблагопристойными словами.

Что разумеется в после совершенством

Совершенство в после есть истинное искусство, подкрепляемое многими опытами статских наук и совершенным знанием истории, природным или приобретенным красноречием и общим сведением о всех делах, каковые можно ему поручить. Наконец, благоразумием и острым понятием, которые бы могли ему приобрести средства к получению в делах успеха или ко отвращению супротивляющихся оным препятствия.

Надобно ли послу быть ученому?

Название ученого имеет двоякий смысл и требует объяснения. Наука, надобная послу, состоит не в богословии, не в праве церковном, не в физике или в высоких знаниях. Ему нужно знать историю, особливо того государства, куда посылается. Також потребно иметь сведение о праве публичном или государственном, о политике, об интересах всех государей и знать свойство различных правлений, дабы не говорить того в Венеции и в Голландии, что может сказать во Франции и Ишпании, и в Португалии. Ему нужно красноречие, а особливо великий смысл, дабы не слишком много говорить и говорить только кстати и коротко. Великие говоруны редко кто приобретают к себе почтение.

Посол должен уметь хорошо говорить

Всякий посол должен быть добрый витий, потому что его главная должность состоит в том, чтобы уметь своими убеждениями преклонять или отклонять. Но как можно будет ему сие учинить, не имея великого разума, ни красноречия, ни приятного произношения.

Как думают, что и латинцы для того называли посла - “оратор”, то есть “витий”. Ежели публичный министр имеет только посредственное понятие и недовольно искусен в науке красноречия, то как же можно ему уметь сочинить хорошую речь представить и изъяснить свои дела пространно, описать материю и когда будет надобно, возбудить радость или печаль в собрании, смотря по обстоятельствам, установить мир и согласие между несогласными государями, защищать веру и закон.

О смелости, потребной послу

В отправлении министерского звания бывают такие случаи, в которых смелость не меньше нужна, как на войне. Особливо во время смятения и бунта, когда сами государи и господа не менее в опасности находятся, как и их подданные.

Такой случай был в славный тот день, когда Париж был заперт. Герцог Гиз, тогдашний начальник, прислал господина Делашатра к господину Стаффорду - английскому послу, дабы уговорить его взять к себе охранную грамоту, но сей министр учинил ему весьма великодушный ответ, которым изъяснил, что он - посол, следовательно, находится под защитой права народов и под покровительством королевским, которому герцог и граф Делашатр оба подданные.

Миролюбие, тихость и добронравие весьма нужные для посла качества

Посол должен быть миролюбивым, тихим и добронравным при дворе, к которому прислан. Однако ж надобно, чтобы благоразумие управляло тихостию его свойства, когда ж принужден бывает иметь прение, о таких делах, на которые не может согласиться, тогда надлежит ему оказать себя твердым и непреклонным более по должности своего звания, нежели по какой-либо страсти...

Приятный вид послу потребен

Хороший стан, лицо и при том величественная осанка, всегда были полезны в великих делах и в первых достоинствах. Сие не подвержено сумнению, чтобы красота не умножала случая и власти, так как дурнота оные убавляет. Однако ж чрез сие не разумеется, чтобы надлежало изключать имеющих не весьма совершенную наружность, но другими одарены изящными качествами как то: право душие, честность, добродетель и навычка. Но всегда надобно убегать в избрании хромого, горбатого или неприятного вида человека. Когда люди с таковыми недостатками часто бывают посмешищем в своем отечестве, то не лучше того почитается и у иностранных, и потому очень мало способны быть министрами и служат только дурным образцом своего народа. Того ради, надобно им быть по крайней мере совершенными в стройности тела, чрез то лучше могут оказать в потребном случае, что они не менее одарены и добрыми душевными качествами, которые редко находятся в таковых, коих природа по несчастию так обидела.

Надобно ли быть послу богатому ?

ПОСЛУ нужно иметь свой собственный большой достаток, иначе ему трудно будет делать издержки по своему чину на одежду, на ливрею и на стол, с потребным ко всему тому великолепием. Ежели небогат, то будет принужден употреблять на свой собственный расход часть суммы, получаемой от государя для других в звании его надобностей. Сверх того, недостаточного легче можно подкупить в некоторых важных случаях. Притом же бедного человека скорее могут подозревать, что он поступит на какое-то бесчестное дело. Вместо того, богатый кажется в рассуждении своего достатка не в состоянии ничего подлого сделать. Бедность есть подобна стенному пролому, на который смело нападают и посредством оного берутся крепчайшие места, кои казалися бы на вид совсем неприступными. Римляне и афинейцы имели за правило, чтоб не определять к делам людей, не имеющих довольного достатка.

Однако ж посредственное богатство удобнее для послов, нежели чрезмерный достаток, потому что оно их удерживает от излишества и тщеславия, не допуская при том претерпевать недостатка в том, что нужно и прилично их чину. Посол, признанный скупым или бедным, и не в состоянии делать добро, никогда не получит полезных уведомлений... Правда, что государь должен его снабдевать на все сии расходы, но в некоторых случаях послу надобно начать своим именем, дабы ожиданием государевой суммы удобных случаев не пропустить. Например, получил бы приказ ехать куда послом, скоро быть в назначенном месте или остаться там, где пребывает, а он бы умедлил исполнением, извиняясь тем, что он не получил назначенной ему на то суммы, и единственно чрез то был бы виною вреду, причиненному таковым его медлением.
 

ПРАВИЛЫ НАРОДНЫХ ПРАВ, КАСАЮЩИЕСЯ ДО ПОСЛА И ДРУГИХ
ПУБЛИЧНЫХ МИНИСТРОВ

О должностях посольских

Ежели посол, прежде своего отъезда не приобрел сведения о той земле, куда он послан, то первое его по приезде туда старание должно быть, чтоб хорошо узнать образ тамошнего правления, границы государства, положения оного, пространство, интересы, союзы, нравы народа, число крепостей. Также наведаться о тамошних оружиях, кораблях, арсеналах, о сухопутных и морских силах, о доходах обыкновенных и чрезвычайных, о торговле и плодоносии земли. Ежели есть государь, то узнать его свойства и склонности, любовь к своим народам и народную к нему. Также и свойства больших господ, их пристрастия и власть в государстве. И при государе особливо должен посол прилежно: примечать все движения, случающиеся при дворе и в народе”.

Ежели же при республике, то надобно ему часто присутствовать в их собраниях или, по крайней мере, привлекать к себе всех, имеющих доступ к главным государственным чинам, дабы иметь сведенее, не принимается ли какое-либо намерение, противное интересам его государя...

Должен (посол) ездить к главным штатским секретарям, между прочими ж, наипаче к тому, у которого в правлении иностранные дела находятся, давать им иногда пиршества в случае знаменитых происшествий или в радостные собственно для него времена. Также надобно часто посещать и других послов, от которых может сведать многие нужные обстоятельства. Однако ж в некоторых областях, как, например, в Венеции, таковое с государственными чинами обхождение очень трудно, но там есть другие средства.

Во изобретении всех таковых способов никто не превосходит послов венецианских, но очень легко им во всем подражать можно, однако ж, хотя в чем-нибудь сие гораздо менее труда требует делать в Англии и в Голландии, потому что там люди не столько скрытны.

При всех таковых чинимых осведомлениях потребны: немалая скромность и благоразумие, потому что во всяком правительстве не хотят, чтобы тайны выходили наружу и для того послу не инако надобно оказывать свое в разведываниях старание, но поелику токмо сего требуют интересы его государя.

О том, что послу надобно сделать, подъезжая ко двору, к которому отправлен

Посол за несколько дней до прибытия своего ко двору, куда отправлен, должен написать к государю чрез посла, на место которого определен, а ежели он уже отъехал, то чрез кого-либо из главных его министров, о имени которых, как надобно думать, что он уже прежде осведомиться не оставил...

Приехав ко двору и несколько дней отдохнув, выключая, ежели поручено какое-либо дело, требующее великого поспешения, должен уведомить других министров о своем приезде - принять от них посещение и узнать в лицо тех, которые до того одни только имена были ему известны. Надлежит знать, что его добрая слава, приобретение почтения и доверенности, зависят от первых, как ему, так и от него сделанных визитов - чрез оные познаты будут его способность или неудобство.

Сии случаи, будучи решительны: чего ради посол должен в них оказаться приветливо и учтиво, говорить мало, прежде уже приуготовленное. Гораздо приличнее при первом случае удержаться от разговоров, нежели некстати говорить, дабы не учинить какой-либо погрешности, которые, конечно, будут запримечены. Должно знать, что таковые визиты делаются больше из одного любопытства, нежели при приязни.

Будучи уведомлен о дне и часе аудиенции, надлежит ехать с лучшею по возможности своей свитой, состоящей из дворян посольства и прочих его чинов, чтобы все были хорошо одеты и приятный имели вид.

Что же касается до собственного его украшения, то оное должно быть умеренно и не слишком прилежно выискано, однако ж, без большого тщания, довольно чисто.

Сверх потребной благопристойности в рассуждении одежды посол должен наблюдать правило небезважное, особливо, в праздничные собрания и, во время аудиенции, чтобы не быть одету в цвет, тамошнему народу по обыкновению или по суеверию неприятный...

Полезно послу сочинять записки обо всем том, о чем должен договориться

Когда посол рассуждает в своих письмах о каком-либо деле, то ему надобно показать причины, на которых основано его мнение. И для лучшего в том успеха надлежит ему вести особливую тайную записку обо всем том, что oн сделать покушается, что отведывает, чего надеется и для чего то делает. Если же присылать одни только известия о том, что когда случилось или что происходит, как я сам видел, что многие министры то делают, так это было б oт посла самый холодный сухой поступок. Слава же его состоит в том, чтобы предвидеть восстающую бурю. Надежный способ для уведомления есть цифирь особливо когда есть нечто важное писать как в рассуждении свойства дела, так и для утаения имени того, от кого получено сведение. Ибо из могущего случиться всегда надлежит ожидать худшего, сколько бы не был верен курьер, но он может быть задержан, тогда письмы разберут, следовательно, тайна выйдет наружу. Цифирная азбука препятствует открытию тайны, сие семь единое средство избегать таковых опасностей: употребление оной издревле началось для писем государских и государственных министров. Наука сия дошла до высшей степени совершенств, как в сочинении, так и в разбирании для того, что разум человеческий чем труднейшие изображения разбирает, тем еще темнейшие тот же разум вымышляет — употреблением числ вместо букв, вместо речений собственных названий, вместо особенных дел...

О поведении посла

Поступки посольские должны различествовать, смотря по народам, у которых пребывает. Надобно ему совсем иначе вести себя в народном правлении, нежели монархическом. Обряды обыкновенные и приветствия весьма различны в разных сих правлениях.

Посол не должен быть очень скор в своих делах, потому что оное часто подает повод к подозрениям против него. Также надлежит ему стараться не дать узнать, что дела его государя в худом состоянии находятся. Вид его, пристойный его званию, равно удаленный от спеси и подлости, делает послу честь, а делам государя его - пользу.

Обязан посол чрезвычайный мешаться в другие дела, кроме порученных ему?

Хотя бы чрезвычайный посол и не для чего иного был прислан, как по причине радостного или печального случая или для какого другого особливого дела - как-то: для договора о союзе или о браке, однако ж, ежели проведает, что при дворе того государя, к которому прислан, производится договор против его короля - явный или тайный, в совете или чрез других послов, то его нельзя в том обвинить, когда об оном станет разведывать. Напротив того, весьма худо сделает, ежели сего не учинит и оставит оное без уважения, сколько бы не ограничена была данная ему власть.

Однако ж должен все свои поступки устремлять к - пользе и чести своего государя, хотя б только и простым человеком был, однако ж надобно сколько возможно ему наблюдать сохранение своего отечества, тем паче к сему обязан в звании посла, то есть человека государственного...

Может ли посол употреблять посредство женщин для успеха в своих делах?

Не должно осуждать посла, что он всеми дозволенными способами старается проведывать тайные мысли государя и его министров посредством женщин.

Напротив того, учинит великую погрешность, ежели по строгости своего нрава пренебрежет оные пользы, которые чрез то получить может. Сие известно, что чрез женский пол открывались самые великие заговоры и тайнейшие предприятия. Иногда женщины случались в оных соучастницами, оказывая мужескую храбрость, могущие сносить наижесточайшие муки...

Ежели великие дела могут быть проделаны чрез женщин, то для чего ж послу пренебрегать сей способ - получать сведения так, как бы от искусного мужчины, а может быть, получить еще более пользы от простой женщины, нежели от придворного человека, который по обыкновению придворных людей даст иногда вид истины выдуманной речи... но сплошь встречается, что женщины говорят самую истину о том, что видели или слышали. Известие еще вернее, ежели придет от собственной жены какого-либо министра или кто при нем в милости, или же от находящейся у него на содержании женщины...

Посол, проведывающий государственные тайны, должен ли быть почитаем шпионом?

Надлежит почитать, что посол, присланный к государю, отправлен к нему честным шпионом, против которого нельзя употреблять обыкновенных действий. Государь, при котором он пребывает, должен принимать такие добрые меры, чтобы ему ничего было от него опасаться...

Каким образом послам поступать для приобретения тайных согласий подарками?

Как послу было бы непристойно допускать над собой властвовать сребролюбию, того ради должен остерегаться в средствах, избираемых для преклонения к себе министров или других людей при том дворе, где находится. Польза и честь его государя должны ему всем руководствоваться, ежели имеет хотя малую способность, то будет иметь живостью, употребленную в пору, получать успех в своих предприятиях и уничтожать предосудительные своему государю намерения...

Послы могут привозить подарки государям

Послам дозволяется привозить подарки государям, к которым отправлены, которые принимают оные, яко знак дружества. А иные и принуждают к тому послов, а без того и ко двору их не допускают. Петр Мартын, говоря о египетских суданах, объявляет, что они признают себе за обиду, ежели посол по прибытии своем их не одарит...

О подарках

Cue есть принятое обыкновение, что после прощальной аудиенции посольской приносят к нему всегда подарок от государя, при котором находился: как таковые подарки в обыкновении, то оные не отказываются. Однако ж шевалье Полет, посол аглинский королевы Елизаветы при Генрихе третьем, принял золотую цепь, присланную к нему от сего короля, как уже отъехал полмили от Парижа.

Между подарками, каковых посол не должен принимать во время своего посольства, не разумеются вещи, употребляемые для стола, яко то: дорогие вины, дичь и другие деликатности, присылаемые больше по дружбе, нежели в намерении тем подкупить.

В каком случае посол может принимать подарки

Посол, конечно, может и должен принимать от государя, при котором пребывает, подарки, особливо, когда уже исходатайствовал от него, чего желал, хотя многие в том сумневаются, и обязан оные принимать с благодарностью.

Сие было бы неучтиво отказать государю сильнейшему, и следовательно знатнейшему, подарок который он к послу пришлет.

Однако ж публичный министр заслужит подозрение, ежели возвратится с подарками от чужого государя, не получив успеха в своем договоре.

Следовательно, подарки можно принимать только в таких случаях, когда никакого нельзя сделать худого о сем толкования...

О чине посольских жен

О чине посольских жен, хотя нет ничего решенного, однако ж они участвуют в достоинстве и преимуществах своих мужей, то должны иметь участие в их чине и председательстве, следовательно - жена посла аглинского должна иметь место выше эрцгерцога или курфюрста имперского, хотя последняя происходила из дома знатнее первой. Председательство дается достоинству особы, а не достоинству рождения.

О детях посольских

Дети, рожденные во время посольства, почитаются подданными того государства или уроженцами тех областей, от которых посол прислан, и не имеют нужды в грамоте на гражданство. Сей же самый закон простирается на жену его и детей, которые составляют дражайшую часть его особы. Таким образом, они сохраняют право гражданства и все другие привилегии, принадлежащие их отцу.

О привилегии послов

Вопрос о привилегии послов есть достойнейший и полезнейший изо всех вопросов о публичных министрах.

Почтение и исключительное право, которые все народы признают принадлежащим послам, не дозволяет делать зло. Привилегия им дана не к обиде другого, но дабы сами они не были обижены на других...

О привилегии посольской можно судить соответственно с привилегией, каковую бы имел сам государь, то есть, самодержавен, если бы присутствовал персонально в областях соседнего государя или, ежели бы владел там каким именем...

Послы обыкновенные или чрезвычайные, а вообще публичные министры, признанные державою, отправившей их, находятся все под покровительством права народного. Их особа не менее особы государевой освящена, и они должны невозбранно пользоваться всеми привилегиями, свободами, исключительными правами послов, признанных таковыми. Сие во всех правлениях простирается на послов, посланников, резидентов, агентов и других министров, присланных от королей, принцев, республик и прочих.

По сей то причине строжае наказываются обидившие посла, нежели обидившие партикулярного человека, потому что особа посольская должны быть почитаема священною.

О доме посольском

Более всего посол должен остерегаться, чтобы не давать у себя убежища, ни пристанища злодеям. Чем более его дом почтен, тем более надлежит ему самому оный почитать, больше всего наблюдать того, чтобы не принимать к себе никакого государственного преступника, ни людей, подозреваемых в измене или обвиняемых убийством, воровством, банкрутством и подобными преступлениями. Сим причиняет вред своей собственной чести, вступаясь за них, отваживая себя на отказ, который публичному министру всегда бывает неприятен.

О выборе служителей посольских

Выбор хорошего секретаря и дворецкого нужнее всех других служителей. Для посла в секретаре надобны - разум и уверенность, дабы неизменны были инструкции, цыфирные азбуки, письма и дела посольства.

Сие известно, что больше стараются подкупить секретаря, нежели посла...

Республика венецианская, следующая весьма надежной политике, имеет уже издавна обыкновение определять к своим послам секретарей на жалованьи республики, которой они принадлежат. Иногда они отдают ей прямо от себя отчет в делах, не сообщая о том послу.

В конце царствования покойного короля Людовика Х1У заведена была политическая академия, удобная для воспитания секретарей посольства (господин маркиз Торси - основатель сего похвального заведения, оное при нем же и разрушилось во время королевского малолетства). Послы хотят быть полновластными господами над трудящимися под их повелениями. Сие то опровергло оное предприятие, начавшее уже оказывать некоторые успехи. Господин Сен Паре, бывший начальник помянутого заведения, написал историю последних мирных трактатов, напечатанную уже после его смерти.

О выборе переводчиков

Может быть посол возложил на себя опасную тягость, ежели б на сих людей полную имел надежду, надобно, чтоб ему их давал государь, и для избежания многих неудобств надлежит на сие избирать уроженцев той земли, откуда посол отправляется, по крайней мере, он должен их привести оттуда, дабы не иметь хлопот искать таких людей в том государстве, куда послан, где, может быть, и не найдет их. Как сие случилось с послами милескими. Они, не сыскав для себя толмачей, принуждены были прибегнуть к Демостену, который от того отказался, хотя ему представляли за сие целый талант, хотя оное дело было и непостыдное, потому что знание языков всегда похвально...

Какое право отправления суда может иметь посол над своими собственными служителями

Посол не может иметь никакой юрисдикции над своими собственными служителями, потому что его власть не простирается до власти содействующей. Сам его государь, от которого он только присланный, не имел бы сей власти вне своих областей.

Хотя некоторые послы оную себе и присваивали было, но за то были осуждены.

Посол датского короля при королеве аглинской Елизавете разумнее поступил. Требовал на одного из своих служителей у сей государыни суда в убийстве, от него учиненном в его доме. Она не хотела в оное дело вмешиваться и дозволила ему отослать его в Данию для наказания. Некоторый посол ишпанский в Венеции приказал повесить одного слугу пред своими окошками. За учиненное им в его доме великое злодеяние республика венецианская оставила сие, якобы того не приметила.

В трактатах, заключаемых при Порте, вносится, чтобы консулы французской нации имели власть производить следствия и наказывать в случае вин, преступления и ссор, бывающих между французами. А тамошние судьи, чтобы в оное не вмешивались.

Имеет ли посол юрисдикцию над подданными своего государя, которые ему изменяют?

Посол, не имеющий полной юрисдикции над своими собственными подданными служителями, тем менее оную имеет над вольными подданными своего государя, находящимися в чужой земле. Всякий подданный, приехавший в другую землю, подсуден законам той области, чрез которую он хотя только проезжает. И посол, имея право задерживать его тайно в своем доме, не имеет права его наказывать.

О свите посольской

Надлежит послу иметь таких в своей свите людей, которых бы число, одежда и блеск соответствовали его достоинству, чину и достатку. И если несколько более обыкновенного в оной найдется великолепия, то сим его не обвинят, в рассуждении нравов людей. Люди его должны быть воздержанны, смирны и кротки, не бранчливы и не упорны, дабы могли лучше пристать ко нравам того народа, где должны приносить честь своему господину. Принимать им надобно учтиво честных людей, имеющих вход в посольский дом, скромностию своего обхождения и разговоров, и стараться сохранять почтение и благосклонность, обыкновенно оказываемые к достоинству министру, дабы об нем всегда почтительно говорили и чтобы охраняема была посольская знатность и доверенность, которые напротив того теряются нравом диким и склонным к уединению...

Каковые известия послы должны с собою производить о государствах, в которых пребывали

В известиях своим послам о королевстве или республике, куда были посыланы, должно описать вообще все нужные обстоятельства, как-то: о летах государя, какой имеет стан, какие склонности, название, даваемое ему от его народов - праведного, миролюбивого, победоносного, щедрого, возлюбленного, милостивого и пр. Примечание сделать о любви к нему от его подданных; о свойстве его министров; о войнах, которые он имел во время своего царствования, о том, что он потерял из своих областей или что завоевал у своих соседей; о склонностях его двора и каким образом оный управляется; кто государев фаворит, есть ли у него такой человек и кто друг сего фаворита, какими средствами можно приобрести благосклонность их; в чем состоит сила того государства, какой образ его правления; какие имеет оно корабельные пристани, сколь оные крепки и каковые корабли могут в них входить, какие есть судоходные реки и сколько оные приносят государству пользы; о числе народа и какие государь получает доходы с своего государства. Все сии обстоятельства должны описаны быть ясно, явственно и не так коротко, как я о том слегка сказал уже выше. Что послу тотчас по прибытии своем надлежит начать примечать до малейших обстоятельств, которые должны способствовать успеху его дел. Он должен об оных уведомлять своего государя не для огорчения того, при котором пребывает, но для услуги пославшему его.

Из всех послов ни которые сего не наблюдают столь исправно, как венецианцы, не упоминая о натуральном прилежании, с каковым они примечают малейшие вещи, они еще к тому обязаны законом, предписываемым от республики посольскому званию. Куда б ни был отправлен посол, принужден оттуда привести таковое описание и послать оное Сенату, который их все хранит в своих архивах, яко государственное сокровище, к коему прибегают, когда бывает потребно сведение о каком-либо обстоятельстве некоторого государства...
 

РУССКИЙ ДИПЛОМАТ А.И.ОСТЕРМАН

(Об участии Остермана в организации Государственной Коллегии иностранных дел России.)

Генрих-Иоганн-Фридрих Остерман (1686-1747 гг.) стал в России Андреем Ивановичем Остерманом - видным государственным деятелем, дипломатом, сподвижником Петра Великого, бароном, затем графом, воспитателем будущего императора Петра II.

Прошло 250 лет со дня смерти Остермана, однако его личность и деятельность еще недостаточно полно изучены как дореволюционными, так советскими и современными российскими исследователями.

Общеизвестна характеристика, данная Остерману выдающимся русским историком Ключевским В.О.: “...Великий дипломат с лакейскими ухватками”, “робкая и предательски каверзная душа".

Естественно, что “суровая воля” Петра I - преобразователя объединяла его сподвижников “призраком общего дела”. “...Идея отечества была для его слуг слишком высока, не по их гражданскому росту”.

И все-таки великий историк, как нам кажется, был неправ, давая такую характеристику А. И. Остерману.

В российской истории XVII в. Андрей Иванович остался неординарным политиком и незаурядным дипломатом.

“Даже исконно русскому вельможе сохранить влияние и положение в условиях быстро менявшейся, как тогда говорили, “конъюнктуры”, пережить четыре царствования, было не под силу. Еще сложнее было справиться с этой задачей иностранцу. Андрей Иванович с ней справился, что само по себе свидетельствует о его незаурядности и обладании свойствами, которые помогали успешно миновать многочисленные подводные рифы: проницательностью, коварством, способностью к интриге, жестокостью, умением приспосабливаться, знанием психологии окружавших его людей и т.п.”, - так пишет об Остермане современный российский историк Павленко Н.И.

В 1703 г. А.И.Остерман поступил на русскую службу. Как выяснилось в последствии, ему пришлось оставить родину из-за совершенного преступления в студенческой “потасовке”, он непреднамеренно убил человека. В 1708 г. А.И.Остерман переводчик, затем секретарь (с 1710 г.) Посольского приказа. В 1716 г. получает чин “канцелярии советника”, который ранее не встречался в российском делопроизводстве. Уже через 15 лет службы в Посольском приказе назначается вторым уполномоченным при ведении переговоров со шведами на Аландском конгрессе (1718-1719 гг.). В 1720 г. Остерман становится тайным канцелярии советником, третьим лицом в учрежденной Петром 1 Коллегии иностранных дел (КИД) - с 1722 г. - Государственной коллегии иностранных дел (ГКИД). В 1721 г. Остерман вместе с Я.В.Брюсом вел переговоры и заключил Ништадтский договор, положивший конец длительной Северной войне с шведами (1700-1721 гг.). После заключения выгодного для России русско-иранского договора 1723 г. Остерман назначается вице-президентом ГКИД; в 1725 - 1741 гг. - он вице-канцлер.

В Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ) в Москве отложились многочисленные материалы, начиная с 1720 г., о внешнеполитической деятельности А.П.Остермана.

Будучи в последние годы правления при Петре I канцелярии советником, потом тайным канцелярии советником, Остерман принимал непосредственное участие в формировании внешнеполитического курса России.

Превращение России в сильнейшую державу в результате побед в Северной войне, сопровождалось укреплением ее дипломатического аппарата, а также установлением постоянных дипломатических сношений с большей частью европейских государств. Петр I, проводя коренную реформу высших и центральных государственных учреждений страны, реорганизовал в первой четверти века и дипломатическую службу. Последнее пятилетие в жизни Петра (1720-1725) - время преобразования внешнеполитического ведомства России -Посольского приказа в Коллегию иностранных дел. Окончательное устройство Коллегии иностранных дел последовало в 1720 г. 13 февраля* (* Даты документов, составленных в России, приводятся по старому стилю.) царь подписал “Определение коллегии иностранных дел” - основной для нее закон, 11 апреля того же года составляется “Инструкция об обязанности секретарей экспедиций КИД”. Инструкцию вместе с канцлером Г.И.Головкиным подписал и “тайный канцелярии советник” -А.И.Остерман и канцелярии советник В.Степанов. Эти документы четко определяли состав, функции каждого подразделения Коллегии и каждого должностного лица персонально. Функции канцелярии советников в Коллегии иностранных дел были следующими: им вменялось в обязанность “сочинять грамоты к чужестранным государям, рескрипты министрам и резолюции, и декларации и прочая, которые подлежат великому секрету и важности”, наблюдать за работой секретарей, а также распечатывать почту, поступающую из-за границы.

Почти все рескрипты русским представителям за рубежом направлялись тогда за тремя подписями: Г.И.Головкина, П.П.Шафирова и А.И.Остермана.

В АВПРИ сохранились и имеются не только документы о внешнеполитической деятельности Остермана в 20-40 гг. XVIII в., но и записки, письма, документы, связанные с его арестом, допросами, конфискацией имущества (“пожитков”) в 1741 - 1742 гг., наследственными делами и пр.

В архиве хранится, например, автограф (черновик) его знаменитого труда, составленного в 1725 - 1726 гг., после смерти Петра Великого - “Генеральное состояние дел и интересов всероссийских со всеми соседями и другими иностранными государствами”.

Петр I возлагал большие надежды на сам механизм работы Коллегии иностранных дел, полагая, что именно он заставит чиновников следовать законам долга, чести, совести, обеспечит коллегиальность. До самой смерти, последовавшей в 1725 г., русский император не оставлял работы по совершенствованию структуры созданной им Коллегии иностранных дел. В этой работе принимал участие А.И.Остерман. В 1724 г. Петр поручил ему “дать приличнейшее образование Коллегии иностранных дел”.

А.И.Остерман составил проект нового штата канцелярии. В АВПРИ отложился черновой автограф (на русском языке) упомянутого проекта-записки, названной автором: “К сочинению и определению канцелярии Коллегии иностранных дел предложения”. Эти “Предложения...”, по мнению составителей “Очерка истории Министерства иностранных дел”, “Документ... -замечательный как по форме, так и по содержанию; они являются одним из лучших памятников деятельности их автора, представляя собой проект не только штата коллегии, но и обстоятельного, общего ее регламента”.

Начинались они с характеристики самой Коллегии: “Дела в Коллегии иностранных дел или, просто сказать, в тайном совете, суть наиважнейшие”, все эти дела исполняются служителями коллежской канцелярии, которая есть “вечный государственный архив и всем старинным и прошедшим в государстве делам, поступкам, поведениям и взятым мерам вечное известие”, отсюда следует, “что необходимо установить в ней (канцелярии ГКИД - С.Т.) вечный и основательный порядок”. В. других государствах к иностранным делам определяются люди “из знатных и честных домов, доброго житья” и знакомые с политическими науками. Недостаток таких людей в России может быть восполнен со времен, когда канцелярия ГКИД получит основательный порядок, “ибо честные люди, увидя, что тем порядком к достижению чести путь отворен, сами к тем наукам прилежать будут”. Тогда не нужно будет держать в Коллегии переводчиков, на которых, как на иностранцев, положиться трудно - в смысле сохранения дел в секрете. У секретных дел нужно иметь как можно меньше служителей, но зато удовольствовать их всем; от таких можно ожидать большей верности и большего трудолюбия. По сравнению с другими государствами, в России требуется большее число служителей при иностранных делах, т.к. Россия граничит со многими народами, “о которых инде неизвестно”.

Вместе с тем, необходимо уменьшить число чиновников Коллегии, а это будет возможно, если сократить порядок делопроизводства, “ибо дела Коллегии и без того не такого состояния, чтоб они по Генеральному регламенту пунктуально отправлены быть могли...”.

Остерман писал также о необходимости обучения чиновников КИД: “Для изучения восточных языков следует держать на Востоке учеников, но только таких, которые знают латинский язык, понеже латинский язык есть фундамент научению всех прочих языков”. Пребывание же учеников в западных странах можно “прекратить”, т.к. с установлением “основательного и хорошего порядка в канцелярии” иностранного ведомства найдутся “люди честные, которые на собственный счет будут обучаться всем тем наукам, какие преподаются русским ученикам в странах западной стороны”. Поэтому Остерман предлагал не посылать за границу к русским министрам секретарей, переводчиков и других служителей, что было бы затруднительно при сокращении личного состава КИД, а отправлять туда “канцелей-юнкеров” на их собственный счет, без жалованья.

Далее Остерман продолжал: “Сим порядком можно уповать, что дела Коллегии не токмо могут быть надлежащим образом отправлены, но что и сия канцелярия будет школой, из которой непрестанно достойные ветви к услужению государства прорастать могут”. По мнению Остермана, служители ПСИД должны быть “умными и в делах уже обученными, и вследствие малолюдства их принуждены будут работать день и ночь, то необходимо им учинить хороший порядок и честное и довольное пропитание: 1) дабы они от скудости диавольским научением в какое погрешение не впали; 2) дабы другим служили примером и побуждением к ревностной службе;* (*Иван Антонович - сын Анны Леопольдовны, которого императрица Анна Иоановна официально провозгласила своим наследником.) дабы те, которые заслуживают повышения, но которых отпустить из Коллегии нельзя, за малочисленностью личного ее состава, были взамен того награждены довольством; 4) дабы они, имея постоянно дело с иностранными министрами, не имели стыда перед ними, чисто и честно себя держали; 5) дабы тем, которые ездят в поход за государем, было на что ехать и что оставить на пропитание своих семейств; 6) дабы, наконец, будучи всем довольны, они не имели каких-либо незаконных прибылей от дел и охота бы к получению их пропала”. Вместе с тем, служителей предлагалось освободить от постоев, т.к. они занимались секретными делами, “ибо излишняя компания дома к излишним разговорам часто ведет”.

“Предложения” Остермана не были утверждены из-за смерти Петра I. Однако они изучались и использовались при составлении штатов ГКИД на протяжении всего XVIII в.

Именно в документе, составленном Остерманом, впервые были высказаны соображения о том, что чиновники Коллегии иностранных дел должны получать “возвышенное содержание” сравнительно с прочими чиновниками других ведомств, и эти соображения повторяются и впоследствии почти в тех же выражениях, например, при составлении штата Коллегии в 1779г.

Стоит отметить, что “Предложения...” вышли из под пера иностранца на русской службе А.И.Остермана. Как нам представляется, в “Предложениях...”, составленных по поручению Петра Великого, отразились некоторые качества, лично присущие автору, но не характерные для чиновника XVIII в. Как пишет биограф Андрея Ивановича Павленко Н.И., “мздоимство и казнокрадство были чужды Остерману”.

Среди лиц, находившихся на дипломатической службе, было распространено в то время получение от иностранных государств “пенсиона”. Это была форма подкупа чиновника иностранным государством. “Остерман в этом отношении оказался чист - все иностранные дипломаты отмечали, что все их старания вручить ему под разными предлогами взятку заканчивались неудачей, и за Андреем Ивановичем закрепилась репутация человека неподкупного”.

Несомненно, что правление Петра I в истории российского дипломатического ведомства было временем коренных преобразований, поиска наиболее современных структур и штата, рациональных методов управления(для того времени) как центральным аппаратом Коллегии, так и российскими дипломатическими представительствами за границей.

В петровское время были заложены основы Государственной коллегии иностранных дел, существовавшей до 1832 г. Коллегия, созданная вместо Посольского приказа, укрепление дипломатического аппарата России, установление постоянных дипломатических отношений с большей частью европейских государств были необходимы для изменившейся в петровское время внешней политики России - от решения насущных задач национальной политики она перешла к постановке и решению типично имперских проблем. Ко второй половине царствования Петра уже сложилась целая школа, вырастает новое поколение умелых и тонких дипломатов, которые отлично ориентировались в международных отношениях и действовали с большой готовностью и с незаурядным тактом.

В “петровской школе” дипломатов, наравне с Г.И.Головкиным, П.П.Шафировым, Б.И.Куракиным, П.А. Толстым, А.А.Матвеевым, В.Л.Долгоруким и пр. достойное место принадлежит Андрею Ивановичу Остерману.

Карьерным дипломатом становится и его сын - Иван Андреевич, начавший службу в 1757 г. в российской миссии в Париже. В течение длительного времени, с 1760 по 1774 гг., он был российским посланником в Швеции. Указом Екатерины II от 2 апреля 1775 г. И.А.Остерман назначен вице-канцлером, а с 1796 по 1797 гг. он государственный канцлер.

С потомками Андрея Ивановича Остермана в России имел родственные связи и выдающийся поэт и дипломат Федор Иванович Тютчев (1803-1873 гг.). В 1822 г. будущий поэт поступил на службу в Министерство иностранных дел, а в июне того же года его знаменитый родственник, герой Кульмской битвы, преемник канцлера, граф А.И.Остерман-Толстой, увез Тютчева за границу, в Мюнхен и определил чиновником сверх штата при российской миссии. Это был самый решительный шаг в жизни поэта, определивший всю его дальнейшую судьбу. В Мюнхене Тютчев проработал до 1837 г.

С.Турилова
 

КАНЦЛЕР А.П.БЕСТУЖЕВ-РЮМИН И СОЮЗ С АВСТРИЕЙ

А.Н.Шапкина Из книги “Российская дипломатия в портретах”. М., 1992 г.

Разработка внешнеполитической программы и деятельность русской дипломатии елизаветинской эпохи связаны с именем умного, проницательного политика и опытного дипломата канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. В момент прихода к власти Елизаветы он был не у дел и, в принципе, не мог рассчитывать на возобновление своей службы и продолжение карьеры, так как во многих отношениях был ставленником И.-Э. Бирона, ненавистное правление которого было еще очень свежо в памяти русского дворянства. По меркам того времени Бестужев-Рюмин был уже не молод (ему было около 48 лет), за его плечами — почти 30 лет дипломатической службы, начатой еще при Петре I. Бурная, насыщенная взлетами и падениями жизнь дипломата была весьма характерна для русского вельможи середины XVIII века.

Граф А. П. Бестужев-Рюмин родился 22 мая 1693 г. в Москве. В 1708 году, как многие дворянские недоросли, он вместе со старшим братом Михаилом по повелению Петра I был послан учиться в Копенгаген, а затем в Берлин. После окончания учебы братьев отправили в путешествие по Европе, а по возвращении в Россию определили на дипломатическую службу.

Дипломатическая карьера Алексея Бестужева-Рюмина началась в 1712 году, когда он был направлен чиновником в русское посольство в Голландию. Такое назначение было удачей для молодого человека. Он начинал службу под опекой знаменитого петровского дипломата Б.И.Куракина. Именно здесь, в Утрехте, в 1713 году был подписан мир, завершивший войну “за испанское наследство” — крупнейший мировой конфликт того времени. Это дало возможность молодому Бестужеву-Рюмину, оказавшемуся в центре острых дипломатических переговоров ведущих европейских стран, изучать и анализировать важнейшие европейские проблемы, пытаться определить будущих союзников и потенциальных противников России. Хорошим знанием британской внешней и внутренней политики, ее целей и задач Бестужев-Рюмин в значительной мере обязан годам, проведенным в Ганновере (наследственном владении английских королей в Европе) и в Лондоне, а также личному знакомству с ганноверским курфюрстом, позже королем Англии Георгом I.

Следующие 25 лет жизни Бестужева-Рюмина были насыщены активной дипломатической деятельностью, которая шла вдали от Родины. Он был послом в Дании и Голландии, представителем России в Гамбурге и Лондоне. Переводы на более или менее престижное место службы были, вероятнее всего, связаны не столько с успехами или неудачами дипломатической деятельности Бестужева-Рюмина, сколько с исходами дворцовых переворотов в России, в результате которых обычно менялись и послы при европейских дворах. Однако жестокие опалы, столь характерные для многих политиков и дипломатов, его практически не коснулись. Это был дипломат, хорошо знавший тонкости политики и достаточно искушенный в дипломатических и придворных интригах.

В 1740 году Бестужева-Рюмина отозвали в Россию. Его появление в Петербурге, вероятно, было не случайным. В столице разыгрывался последний этап борьбы между всесильным фаворитом императрицы Анны Иоанновны Бироном и кабинет-министром А.П.Волынским. После казни Волынского Бестужев-Рюмин получил его место, то есть стал кабинет-министром. Такому взлету в карьере дипломата, видимо, способствовали два обстоятельства. С одной стороны, Бестужев-Рюмин, длительное время служивший за границей и не принимавший непосредственного участия в борьбе за власть, не был связан с какой-либо придворной группировкой. С другой — его обширные знания, богатый политический и дипломатический опыт, способность вести двойную, а иногда и тройную игру были нужны Бирону для борьбы с возможными соперниками (в первую очередь с. А.И.Остерманом, которого всесильный временщик считал для себя опаснее Волынского).

Однако воспользоваться своим новым положением Бестужеву-Рюмину практически не пришлось. После смерти Анны Иоанновны новый дворцовый переворот привел к падению Бирона. Правительство Анны Леопольдовны начало следствие по его делу, к которому был привлечен и Бестужев-Рюмин. Впрочем, Алексею Петровичу повезло, он был оправдан, получил свободу, но от службы его отстранили. Будучи удален от двора, Бестужев-Рюмин не принимал участия в перевороте, приведшем к власти Елизавету, и не мог рассчитывать на возобновление служебной карьеры и какую-либо благосклонность со стороны новой императрицы, которая ненавидела Бирона и его окружение. Тем не менее, о нем вспомнили очень быстро. Уже осенью 1741 года по совету Лестока Бестужев-Рюмин был возвращен ко двору, награжден орденом Андрея Первозванного, назначен сенатором, а затем и вице-канцлером.

Международная обстановка этого периода была весьма сложна и запутанна. Начало 40-х годов XVIII века в Европе прошло под знаком войны “за австрийское наследство”, в которую, так или иначе, оказались втянутыми большинство ведущих стран континента. Эта война была вызвана обострением борьбы Англии и Франции за колониальные владения в Америке и Индии и за господство на морях. Кроме того, Франция соперничала с Австрией из-за влияния в Европе, Пруссия и Австрия спорили за гегемонию в германских княжествах, составляющих владения императора Священной Римской империи германской нации.

Этот пышный титул принадлежал австрийскому королю Карлу VI Габсбургу, который все свое правление провел в довольно безуспешных попытках собрать и сплотить воедино мелкие и мельчайшие немецкие княжества. Положение Карла VI осложнялось и тем, что у него не было сыновей. Его смерть в октябре 1740 года послужила поводом для обострения борьбы за ведущее положение в Европе, в которую активно включилась Франция, стремясь подчинить своему влиянию германские княжества.

Однако непосредственно военную агрессию начала не Франция, а Пруссия. В начале 40-х годов XVIII века Пруссия превратилась в сильное военно-феодальное государство, которое стало активно бороться с Австрией за гегемонию в Германии. Главой прусского правительства в то время стал молодой король Фридрих II. Это, несомненно, была яркая и неординарная личность. Фридрих обладал незаурядными способностями, увлекался философией, литературой, прекрасно владел французским языком и не был чужд идеям Просвещения. Прусский король близко познакомился с Вольтером, который довольно часто навещал его в Сан-Суси. Однако, встав во главе прусского государства, Фридрих II довольно быстро отказался от планов претворения в жизнь идей Просвещения, взяв на вооружение милитаристскую шовинистическую “философию” прусского юнкерства. Создав сильную, хорошо вымуштрованную армию, основанную на жесточайшей палочной дисциплине, он начал увеличивать свои владения за счет захвата и грабежа чужих земель. Всей дальнейшей политической и военной деятельностью он опровергал прекрасные идеалы, которым симпатизировал в юности, став одним из самых лицемерных, коварных и агрессивных политических деятелей середины XVIII века, намного превосходя по вероломству своих соперников.

В декабре 1741 года, через два месяца после смерти Карла VI, Пруссия захватила Силезию, которая принадлежала Австрии. Первоначальные расчеты Фридриха II на то, что в этот момент сопротивление его агрессивным планам не окажет ни одна крупная европейская держава, оправдались. Англия и Франция были заняты взаимным соперничеством. Кроме того, для Парижа было выгодно ослабление позиций австрийских Габсбургов в Европе. В мае 1741 года даже был заключен союз Франции, Испании и Баварии, нацеленный на превращение Австрии во второстепенную державу. К этому союзу вскоре примкнули Саксония, Неаполь, Пьемонт, Модена, в свою очередь, посчитавшие себя “наследниками” Карла VI. Таким образом, война “за австрийское наследство” превращалась в общеевропейский конфликт.

Россия еще в 1726 году заключила русско-австрийский союзный договор. И теперь ее позиция в конфликте, возникшем спустя 15 лет, была крайне важна. Крупные европейские державы стремились повлиять на внешнюю и внутреннюю политику России, оказывая поддержку “своему” претенденту на российский престол. Дворцовый переворот 25 ноября 1741 г. привел к власти младшую дочь Петра I Елизавету Петровну.

Задачи, вставшие перед правительством Елизаветы в области внешней политики, в принципе, не были новы: Большинство проблем сложилось еще в последние годы жизни Петра I. Важнейшими европейскими проблемами были:

сохранение и укрепление политических, экономических и стратегических позиций в Прибалтике, расширение торгово-экономических и политических отношений с европейскими странами, а также противодействие возможной антирусской коалиции, появление которой связывали с расширением роли и влияния России на европейские дела. В момент прихода к власти Елизаветы внешнеполитические дела находились в сложном и запутанном состоянии. Особого внимания и немедленного решения требовали вопросы русско-прусских и русско-шведских отношений.

В конце декабря 1740 года прусской дипломатии удалось убедить петербургский кабинет в необходимости заключить русско-прусский союзный и оборонительный договор (причем известие о вторжении прусских войск в Силезию было получено в Петербурге одновременно с подписанием договора). Видимо, одной из главных причин, побудивших российское правительство пойти на заключение договора с Пруссией, было обострение русско-шведских отношений. В связи с этим позиция Пруссии в решении балтийских вопросов была важна для петербургского кабинета. Однако это соглашение поставило Россию в двусмысленное положение, так как она оказалась в союзе с обоими враждовавшими государствами и не могла активно противостоять прусской агрессии и помогать Австрии, не нарушая нового союзного договора. А Фридрих II на данном этапе создал вполне благоприятные условия для осуществления своих захватнических планов.

В еще более сложном положении находились отношения России со Швецией. Используя постоянное стремление части шведских правящих кругов пересмотреть итоги Северной войны и условия Ништадтского мира, вернув Швеции былые позиции на Балтике, парижский кабинет, в свою очередь, пытался восстановить так называемый “восточный барьер”. Политика “восточного барьера” предусматривала покровительство и постоянную поддержку враждебных России и Австрии политических группировок в Швеции, Турции и Польше. Основной целью версальского двора было стремление не допустить усиления роли и влияния России и Австрии на европейскую политику. Непрекращавшиеся антирусские интриги французских дипломатов, которые всецело поддерживались Пруссией (Фридрих II считал, что конфликт со Швецией полностью свяжет руки России и не позволит ей вмешаться в войну “за австрийское наследство”), привели к тому, что в июне 1741 года Швеция объявила России войну.

В первые полгода царствования Елизаветы значительное влияние при дворе имел французский посланник И.-Ж.Шетарди, принимавший деятельное участие в подготовке и проведении переворота, приведшего ее к власти. Созданная его усилиями “французская партия” (в нее входили такие влиятельные люди, как лейб-медик императрицы И.Г.Лесток, обер-гофмаршал О.Ф.Брюммер, а несколько позже принцесса Иоганна Елизавета, мать Софии Фредерики, невесты великого князя Петра Федоровича, будущей Екатерины II) стремилась оказывать влияние на Елизавету в нужном для Франции направлении. В тот период интересы Франции в основном совпадали с интересами Пруссии и Швеции, поэтому в русско-шведском конфликте она была на стороне Швеции. В Версале находили невозможным заключение мира без предварительной уступки со стороны России всего, что она имеет на Балтийском море. Эта позиция соответствовала политике “восточного барьера”. По обычаю того времени “французская партия” находилась на содержании того, кто в ней был заинтересован, а количество получаемых гонораров зависело от личного усердия и результатов деятельности ее участников.

Однако ожидания “французской партии” не оправдались. Императрица Елизавета смотрела на внешнеполитические проблемы глазами самодержицы Российской империи. Поэтому, несмотря на то, что влияние самого Шетарди при дворе несомненно возросло, оно не распространялось ни на внешнеполитические планы, ни на деятельность российского правительства в этой области. Безусловно, подобное положение вызывало беспокойство не только у Шетарди, но и в Версале, где стремились найти новые способы оказывать влияние на внешнеполитический курс Елизаветы.

Не случайно новым взлетом в своей карьере Бестужев-Рюмин был обязан Лестоку — одному из видных представителей “французской партии”, с которой позже он будет вести длительную и ожесточенную борьбу. Сейчас же представителям “французской партии” не участвовавший в елизаветинском перевороте, скомпрометированный связями с Бироном, а, стало быть, не имевший влияния на императрицу Бестужев-Рюмин казался наиболее подходящей и неопасной кандидатурой на пост руководителя внешнеполитического ведомства, который своей карьерой будет обязан только их благосклонности. Недаром Шетарди советовал Елизавете вместо престарелого и отошедшего от дел А.М.Черкасского назначить канцлером Бестужева, рассчитывая с его помощью убедить императрицу внять рекомендациям по шведским делам.

Проблемы русско-шведских отношений стали первым вопросом, с решением которого столкнулся Бестужев-Рюмин в качестве фактического главы внешней политики России. Хотя его внешнеполитическая программа еще полностью не сформировалась, вице-канцлер имел вполне определенные, сложившиеся взгляды на основные задачи русской дипломатии. Главным он считал возвращение к продуманному внешнеполитическому курсу Петра I, что позволило бы России укрепить свой престиж и расширить влияние на международной арене. Когда Шетарди попытался склонить Елизавету начать переговоры со Швецией на условиях пересмотра решений Ништадтского мира, то получил решительный отказ. Бестужев-Рюмин полностью разделял такую позицию, твердо убежденный в том, что “невозможно начинать никаких переговоров иначе, как приняв в основания Ништадтский мир”.

В конце января 1742 года в Петербурге на Конференции высших сановников государства было принято решение продолжать войну, так как ее нельзя предупредить при содействии и посредничестве Франции. При этом рассчитывали, что военные действия должны будут побудить Швецию начать прямые переговоры с Россией. В донесении от 3 апреля 1742 г. Шетарди был вынужден признать, что его миссия потерпела неудачу: “Шведы и русские одинаково остаются твердыми”: одни — в своих претензиях на уступки, другие — в отказе им. “Самое сильное старание исполнить хорошо мою должность и самое горячее желание доставить Швеции, согласно намерениям короля, выгоднейший мир не в состоянии превозмочь препятствия”.

Летом 1742 года возобновились военные действия между Россией и Швецией, закончившиеся полным разгромом шведской армии. В Швеции резко обострилось внутриполитическое положение. Попытки французской дипломатии побудить Турцию начать войну с Россией, соединив свои усилия со Швецией, успеха не имели и произвели весьма негативное впечатление на Елизавету. В этих условиях шведское правительство решило быстрее начать переговоры о заключении мира.

В августе 1743 года в Або был подписан мирный договор России и Швеции. В разработке условий договора Бестужев-Рюмин принимал непосредственное участие. Шведское правительство подтвердило условия Ништадтского мира. Территориальные приобретения России были весьма незначительными. Подобные уступки со стороны русской дипломатии, на первый взгляд, могут показаться неоправданными. Тем не менее, это был верный и весьма дальновидный шаг. Хорошо зная, что Швеция постоянно становится объектом интриг французской и прусской дипломатии, Бестужев-Рюмин предпочитал заключить длительный мир на умеренных условиях, чем подписывать договор, который вызовет желание пересмотреть его сразу же после подписания. Расчет вице-канцлера оправдал себя уже к осени 1743 года, когда шведское правительство, совершенно неожиданно для версальского двора, подписало с Россией Декларацию о военной помощи, опасаясь нападения Дании и роста крестьянских волнений внутри страны.

Таким образом, русско-шведские переговоры и заключение мирного договора в Або показали французской дипломатии, что ее расчет на возможность оказывать влияние на внешнеполитический курс России себя не оправдал. Причем наиболее опасным противником оказался именно Бестужев-Рюмин, человек, от которого этого меньше всего ждали.

Бестужев-Рюмин представлял собой довольно редкую фигуру в политической жизни России этого периода. Эпоха фаворитизма набирала силу. Фавориты императриц оказывали значительное, иногда определяющее воздействие на решения своих августейших покровительниц. Бестужев-Рюмин же, пользуясь большим влиянием на Елизавету, что признавали и его доброжелатели (которых было крайне мало), и враги (которых было более чем достаточно), никогда не был ее фаворитом. Огромное трудолюбие, проницательный ум, блестящие дипломатические способности, умение убеждать позволили ему стать победителем в сложнейшей и жесточайшей борьбе с “французской партией” и ее сторонниками. Однако не следует идеализировать вице-канцлера: он был сыном своего времени. Считая, что цель оправдывает средства, Бестужев-Рюмин весьма часто пользовался далеко не честными методами, присущими придворным интриганам всех европейских государств, среди которых были и перлюстрация корреспонденции противника, и подкуп, а иногда и шантаж.

Деятельность Бестужева-Рюмина могла не только привести к подрыву “кредита” версальского посла (Шетарди) при дворе Елизаветы, но и противоречила всем внешнеполитическим планам французского правительства. Поэтому неудивительно, что одной из важнейших задач французской дипломатии в 1742—1745 годах была разработка средств и способов свержения Бестужева-Рюмина. В этом деле французских представителей полностью поддерживала прусская дипломатия. Фридрих II ставил в прямую зависимость от отстранения Бестужева-Рюмина свои успехи в деле изоляции и полного разгрома Австрии. “Если мне придется иметь дело только с королевой венгерской (Марией Терезией. — А. Ш.), то перевес всегда будет на моей стороне. Главное условие — условие sine qua non (непременное) в нашем деле — это погубить Бестужева, ибо иначе ничего не будет достигнуто. Нам нужно иметь такого министра при русском дворе, который заставил бы императрицу делать то, что мы хотим”, — так совершенно откровенно наставлял Фридрих II прусского посланника в Петербурге А.Мардефельда. Если же вице-канцлер удержится на своем месте, следует “для приобретения его доверия и дружбы” израсходовать значительную сумму денег на его подкуп. Хотя Бестужев-Рюмин, как и большинство государственных деятелей того времени, довольно охотно брал взятки, тем не менее, ни французской, ни прусской дипломатии не удалось его подкупить.

Большие надежды на отставку Бестужева-Рюмина и на принятие Елизаветой внешнеполитического курса, отвечающего интересам Франции и Пруссии, связывались с делом Лопухиных — Ботта о заговоре против императрицы в пользу Ивана Антоновича 3). К делу оказались причастными жена Михаила, брата Бестужева-Рюмина, а также бывший австрийский посланник в Петербурге Ботта д'Адорно .

Бестужев-Рюмин не собирался оказывать помощь своим родственникам ценой отказа от собственной карьеры, поэтому заговор, на который возлагалось столько надежд, не привел к его падению. В конце 1743 года в Петербург вновь прибыл Шетарди, который ездил во Францию за новыми инструкциями в связи с неудачей своей посреднической миссии в русско-шведских переговорах. Он должен был сообщить Елизавете о признании за ней титула императрицы, начать переговоры о союзе и втянуть Россию в войну “за австрийское наследство” на стороне Франции и Пруссии. Однако Шетарди не выполнил данных ему поручений, он вместе с Мардефельдом занялся широкомасштабными интригами против вице-канцлера.

Развязка наступила довольно быстро. По указанию Бестужева-Рюмина переписка Шетарди с версальским двором была перехвачена, дешифрована и представлена Елизавете. Помимо весьма откровенных высказываний о целях и задачах политики Франции по отношению к России императрица нашла в письмах нелестные отзывы и комментарии о придворных нравах и быте Петербурга, а главное — о себе самой. В июне 1744 года с громким скандалом Шетарди был выслан из Петербурга. Разоблачение Шетарди привело к падению влияния “французской партии” и укрепило положение Бестужева-Рюмина, который в июле 1744 года был назначен канцлером.

Став канцлером, Алексей Петрович руководствовался во внешней политике такими принципами, в которых видел основу могущества России.

Согласно этим принципам он действовал в ходе русско-шведских переговоров, а также в противоборстве с “французской партией” (видимо, поэтому ее представителям и не удалось склонить его на свою сторону, даже путем подкупа). Свою концепцию внешней политики Бестужев-Рюмин изложил в многочисленных докладах, записках и письмах. Одним из первых было письмо к М. И. Воронцову, назначенному вице-канцлером. Эту концепцию канцлер называл “системой Петра I”. Конечно, внешнеполитическая система петровской эпохи была иной, но ее основной смысл был действительно достаточно близок принципам Бестужева-Рюмина. Суть их состояла в постоянном и неизменном сохранении союзнических отношений с теми государствами, с которыми у России совпадали долговременные интересы. В первую очередь, по мнению канцлера, к ним относились морские, державы — Англия, Голландия. С этими странами у России не могло быть территориальных споров, их связывали давние, расширяющиеся, взаимовыгодные торговые отношения, а также общие интересы на севере Европы. Несомненное значение имел и союз с Саксонией, так как саксонский курфюрст с конца XVII века был еще и королем польским. Бестужев-Рюмин подчеркивал, что Петр I “неотменно желал саксонский двор, колико возможно, наивяще себе присвоять, дабы польские короли сего дома совокупно с ними Речь Посполитую польскую в узде держали”. Глубоко и всесторонне знавший европейскую политику, канцлер хорошо понимал, что Польша с ее нестабильным внутренним положением и постоянной борьбой шляхетских группировок за влияние на очередного избранного короля всегда может стать объектом для антирусских интриг.

Важнейшим союзником для России Бестужев-Рюмин считал Австрию. Он учитывал, что Габсбурги являлись старыми противниками французских Бурбонов на континенте, а поэтому были заинтересованы в поддержании определенного баланса сил в Центральной и Восточной Европе и не допускали усиления влияния там версальского двора. Основное же назначение русско-австрийского союза Бестужев-Рюмин видел в противодействии Османской империи, которая была в то время весьма опасным южным соседом и для России, и для Австрии. С помощью этого союза он рассчитывал противостоять не только антирусским интригам французской дипломатии в Турции, но и содействовать решению одной из важнейших внешнеполитических проблем России — достижению выхода в Черное море и обеспечению безопасности южных границ.

Таким образом, Бестужев-Рюмин считал, что обеспечение безопасности и укрепление могущества России требуют, “чтоб своих союзников не покидать для соблюдения себе взаимно, во всяком случае... таких приятелей, на которых бы положиться можно было, а оные суть морские державы, которых Петр Первый всегда соблюдать старался, король польский как курфюрст саксонский и королева венгерская (австрийская. — А.Ш.) по положению их земель, которые натурально с сею империей интерес имеют”.

Далее Бестужев-Рюмин остановился на характеристике тайных и явных противников России на международной арене. Это — Франция и Швеция, причем первая опасается усиления влияния России на европейские дела, а вторая — мечтает о реванше, который восстановит ее позиции на Балтике и северо-западе Европы. Так как в Швеции довольно долго будет сохраняться благодатная почва для антирусских интриг (в первую очередь со стороны версальского двора), то по отношению к ней следует проводить умеренную, продуманную политику, которая не допускала бы чрезмерного ущемления ее интересов. Кроме того, канцлер отметил, что следует учитывать: Франция и Швеция “издревле весьма вредные для нас интриги при Порте производили”. Хотя у России с названными странами были столь различные интересы, Бестужев-Рюмин считал, однако, что следует поддерживать с ними нормальные дипломатические отношения.

Особое внимание Бестужев-Рюмин уделил характеристике “неприятеля потаенного”, а потому и более опасного — Пруссии. Отмечая значительный территориальный рост Пруссии, агрессивную внешнюю политику и укрепление положения Фридриха II в Европе, он указал, что “сей король, будучи наиближайшим и наисильнейшим соседом Империи, потому натурально наиопаснейший, хотя бы он такого непостоянного, захватчивого и возмутительного характера и нрава не был, каков у него есть”. Верить слову и даже договору, подписанному с Пруссией, нельзя: это доказала вся вероломная внешняя политика прусского короля, поэтому союз с ним невозможен и опасен.

Бестужев-Рюмин учитывал возросшее могущество Пруссии в Германии и в Европе, которое в сочетании с захватническими планами Фридриха II нарушало сложившееся равновесие сил в Центральной и Восточной Европе, что могло быть невыгодно для России. Кроме того, усиливающиеся интриги прусской дипломатии в Швеции, Турции и Польше не только противоречили интересам Австрии и Саксонии, но и угрожали интересам России. “Коль более сила короля Прусского умножится, — подчеркивал канцлер, — толь более для нас опасности будет, и мы предвидеть не можем, что от такого сильного, легкомысленного и непостоянного соседа... империи приключиться может”. Тем не менее, Бестужев-Рюмин не отрицал возможность и необходимость поддерживать между Россией и Пруссией нормальные дипломатические отношения.

Внешнеполитическая программа канцлера Бестужева-Рюмина, конечно, не была лишена недостатков. Основными из них были чрезмерная приверженность системе трех союзов (морские державы, Австрия, Саксония) и определенная переоценка общности интересов России с этими странами. В то же время Бестужев-Рюмин был дальновидным политиком, знавшим большинство тонкостей европейских дипломатических отношений. Он сумел вполне верно определить основные задачи, стоявшие перед русской дипломатией в тот период, указал ее явных и тайных противников, прямых и потенциальных союзников. Внешнеполитическая концепция Бестужева-Рюмина была в целом малодинамичной, но одновременно достаточно гибкой, так как предполагала использование разнообразных методов для достижения поставленных целей и для противоборства с дипломатическими противниками, избегая при этом открытой конфронтации. Однако следует отметить, что в программе канцлера доминировала антипрусская направленность.

Принятию Елизаветой внешнеполитической программы Бестужева-Рюмина и изменению внешнеполитического курса России способствовали события осени 1744 года, когда положение в Европе вновь обострилось. В августе прусский король возобновил войну против Австрии. Прусские войска захватили часть Богемии и вторглись в Саксонию. Петербургский кабинет никогда не одобрял и не поддерживал захватническую политику Пруссии, которая противоречила и интересам России, но его политика в предшествующий период была пассивной и выжидательной.

Бестужев-Рюмин активно взялся за осуществление своей программы. Еще в феврале 1744 года был возобновлен оборонительный союз с саксонским курфюрстом, однако оставался в силе и союзный договор с Пруссией, заключенный в марте 1743 года. В сложившейся ситуации оба правительства обратились к России за вооруженной поддержкой, как это предусматривалось в договорах, чем поставили российское правительство в затруднительное положение.

Петербургский кабинет вторично оказался в таком сложном положении, когда он являлся союзником двух воюющих государств. В прошлом российское правительство оказало пассивное сопротивление прусской агрессии. Оно формально присоединилось к договорам, заключенным европейскими державами после первой силезской войны, но, в отличие от них, отказалось признать законными территориальные захваты Пруссии. Теперь Бестужев-Рюмин считал необходимым действовать более решительно. К этому его побуждала не только собственная внешнеполитическая программа, но и то серьезное поражение, которое прусские войска нанесли Австрии и Саксонии весной и летом 1745 года, когда значительно продвинулись в глубь Прибалтики и стали угрожать северо-западным границам России.

Одновременно с военными действиями значительно усиливается антирусская деятельность прусской и французской дипломатии в Швеции с целью побудить ее нарушить недавно заключенный мир и возобновить войну. Однако здесь Францию и Пруссию ожидала серьезная неудача. Умеренные условия договора в Або позволили российскому правительству в июне 1745 года заключить оборонительный союз со Швецией. Тем не менее, это не означало, что полностью победила внешнеполитическая линия, предложенная Бестужевым-Рюминым. Борьба в правительственных кругах России по вопросам внешней политики продолжалась.

В сентябре 1745 года на рассмотрение императрицы были представлены две записки о мерах, которые должно принять российское правительство в связи с прусско-саксонским конфликтом. Автором первой записки был Бестужев-Рюмин. Его позиция прозвучала весьма четко: Пруссия, побуждаемая “наущениями и деньгами Франции”, нарушила свои договорные обязательства и напала на Саксонию и Австрию, поэтому не может рассчитывать на какую-либо поддержку России. Далее канцлер вполне справедливо указал, что “интерес и безопасность... империи всемерно требуют такие поступки, которые изо дня в день опаснее для нас становятся, индифферентными не поставлять”.

Следует отметить, что, выступая за оказание помощи Саксонии, Бестужев-Рюмин не стремился к тому, чтобы Россия непосредственно ввязалась в войну “за австрийское наследство”, как того желали Австрия и Англия. Говоря о помощи Саксонии, он имел в виду прежде всего дипломатические средства, а в случае неудачи — направление вспомогательного корпуса. Однако канцлер не исключал и возможности вступления в войну в результате присоединения России к заключенному в январе 1745 года Варшавскому договору с Англией, Голландией, Австрией и Саксонией для совместного отражения нападения Пруссии.

Вторая записка отражала мнение вице-канцлера Воронцова. Он опасался антирусских интриг Пруссии в Швеции и Турции, поэтому поддержал точку зрения Бестужева-Рюмина о необходимости оказать определенную помощь Саксонии. Но, с другой стороны, вице-канцлер был решительно против не только участия России в этом европейском конфликте, но и предоставления Саксонии русских вспомогательных войск, предлагая обеспечить ей финансовую помощь в сумме 450 тыс. рублей в год.

Несмотря на то, что расхождение во мнениях у канцлера и вице-канцлера было минимальным, французская и прусская дипломатия предприняла еще одну попытку отстранить Бестужева-Рюмина от дел и заменить его Воронцовым.

Французские и прусские представители в Петербурге стали деятельно готовить замену Бестужева-Рюмина Воронцовым. Весной 1744 года Фридрих II принялся хлопотать о пожаловании Воронцову титула графа Германской империи и характеризовал его как человека, “расположенного к моим интересам”. В августе 1745 года французский представитель д'Аллион, сменивший высланного Шетарди, с полной уверенностью сообщал своему правительству о скором падении Бестужева-Рюмина, место которого займет лояльный Воронцов * (* Это план был не лишен определенных оснований. Воронцов, женатый на двоюродной сестре Елизаветы, графине А.К.Скавронской, был в числе ближайших друзей императрицы. Он весьма лояльно относился и к Пруссии, и к Франции, а главное - не горел желанием тщательно заниматься службой, в отличие от Бестужева, для которого служба была основой жизни.)

Однако надежды и прогнозы французских и прусских дипломатов и на этот раз не оправдались. В придворной борьбе за влияние и власть Воронцов проиграл. Осенью 1745 года он вместе с женой отправился путешествовать по Европе. Бестужев-Рюмин использовал отъезд соперника для упрочения своего влияния при дворе. Воронцов, будучи в Берлине, посетил Фридриха, и это вызвало недовольство Елизаветы. Когда год спустя Воронцовы возвратились в Петербург, вице-канцлер уже не смог играть прежней роли и практически не оказывал влияния на внешнеполитический курс, проводимый Бестужевым-Рюминым.

Вопрос о мерах противодействия прусской агрессии серьезно беспокоил петербургский кабинет. Для обсуждения этого вопроса два раза собирался Чрезвычайный совет, на котором присутствовала сама Елизавета. Было принято решение оказать помощь Саксонии, передислоцировав войска из Лифляндии и Эстляндии в Курляндию, доведя их численность до 50 тыс. человек. Наступательные же операции планировались на весну 1746 года.

Решение российского правительства о сосредоточении войск в Курляндии заставило прусского короля пойти на подписание в декабре 1745 года в Дрездене мирного договора с Австрией. Одновременно прусская дипломатия резко активизировала свою деятельность по созданию антирусского союза. Русский резидент в Копенгагене И.А.Корф сообщал, что Пруссия подготавливает тайное соглашение со Швецией и Польшей, обещая первой возвратить ее позиции в Прибалтике, а второй — поддерживать ее претензии на Киев, Смоленск и Украину. Подобные сообщения прислали русские представители из Дании и Гамбурга.

Напряженная обстановка в Европе вынудила российское правительство отказаться от политики выжидания и пассивного наблюдения за прусской агрессией и способствовала претворению в жизнь внешнеполитической программы Бестужева-Рюмина. В конце 1745 года в Петербурге начались напряженные переговоры о заключении русско-австрийского оборонительного союза. К этому времени определенная натянутость в отношениях двух стран, вызванная делом Лопухиных — Ботта, была устранена официальным осуждением со стороны Марии Терезии поступка своего бывшего представителя и заключением его в крепость Гарц. Опасность возобновления прусской агрессии и постоянные происки и интриги Франции и Пруссии в Турции и Польше угрожали обеим странам. Новому австрийскому посланнику барону Претлаку были переданы доработанные и пересмотренные условия русско-австрийского договора 1726 года, которые должны были послужить основой для подписания нового соглашения.

Несмотря на определенную общность интересов, русско-австрийские переговоры были далеко не простыми. Бестужев-Рюмин решительно отклонил настойчивые требования австрийских представителей распространить casus foederis (случай союза) на уже идущую франко-австрийскую войну. Он подчеркнул, что это слишком тяжелое обязательство, не подкрепленное достаточной компенсацией, кроме того, это не отвечает ни интересам России, ни ее внешнеполитическим задачам.

Переговоры завершились подписанием 22 мая 1746 г. союзного договора России с Австрией сроком на 25 лет. Договор предусматривал оказание взаимной помощи войсками (20 тыс. пехоты, 10 тыс. конницы) в случае, если союзник подвергнется нападению со стороны третьей державы. При возникновении войны Австрии с Италией или России с Персией вспомогательные войска союзника должны быть сосредоточены на границах, но служить только для демонстрации поддержки.

Особый интерес представляют секретные статьи договора, среди которых наиболее важными были договоренности относительно Турции и Пруссии. В случае нарушения Турцией Белградского мирного договора 1739 года предусматривалось оказание взаимной военной помощи. Если Пруссия возобновляла агрессивные действия по отношению к Австрии, России или Польше, то союзники должны были выставить не 30 тыс. войск, как предусматривалось общими статьями договора, а 60 тыс. Кроме того, Австрия закрепила за собой право в случае нарушения Пруссией условий Дрезденского мира 1745 года вернуть себе утраченную Силезию. Австрия гарантировала голштинские владения наследника русского престола великого князя Петра Федоровича и обязалась поддерживать перед Данией его претензии на Шлезвиг (что означало разрыв австро-датского договора 1732 г.). В заключение было принято решение о привлечении к русско-австрийскому союзу Польши, Саксонии и Англии.

Русско-австрийский союз явился продолжением и развитием договора 1726 года и закреплял договоренность двух стран по ряду важнейших международных проблем, особенно остро затрагивавших интересы, как Австрии, так и России. Этот договор служил краеугольным камнем во внешнеполитической программе канцлера Бестужева-Рюмина и несколько позже был дополнен соглашениями с Польшей и Англией. Соглашение с Австрией на данном этапе отвечало интересам России и позволило достаточно эффективно противостоять расширению прусской агрессии в Европе в годы Семилетней войны. Русско-австрийский союз 1746 года положил начало цепи союзных соглашений, которые на протяжении более чем пятидесяти лет сначала объединяли Россию и Австрию в борьбе против Пруссии, затем сыграли определенную роль в решении проблемы достижения выхода к Черному морю, а в начале XIX века — в противоборстве с революционной, а затем наполеоновской Францией.
 

“СЕВЕРНЫЙ АККОРД” ГРАФА ПАНИНА. ПРОЕКТ И РЕАЛЬНОСТЬ

Г.И.Герасимова. Из книги “Российская дипломатия в портретах”. М. 1992 г.

“Это был красивый, статный царедворец; 23-х лет он был сделан камер-юнкером, 29-ти — камергером. Всю свою жизнь, от юных лет до самой смерти, он провел в придворной атмосфере, причем около тринадцати лет состоял по дипломатической части. Всегда приветливый и любезный со всеми, мягкий по манерам, вежливый в обращении, он легко снискивал себе уважение придворных сфер, своих и чужих. Ни резкое слово, ни грубое движение никогда не обличало его. По образованию он стоял выше многих современников; многолетнее пребывание за границей и служба среди иноземных людей, к тому же дипломатов, обогатили его многими познаниями, особенно драгоценными для русского человека того времени... он... оставил по себе добрую память высокообразованного советника и безукоризненно честного человека”. Столь пространной цитатой, извлеченной Н.К.Шильдером из “одной исторической рукописи”, нам хочется начать разговор о заметнейшей фигуре в высшем эшелоне российского государства второй половины XVIII столетия.

Отечественная дипломатия всегда была богата яркими личностями. Не стала исключением и середина XVIII века. Заметный след во внешней политике оставили А.П.Бестужев-Рюмин, М.И.Воронцов, Н.И.Панин. Каждый из них имел свои воззрения на задачи российской политики на международной арене и на способы их решения. Так, граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, руководивший внешней политикой государства с 1744 года, считал необходимым укрепление союза с Англией, Голландией и Австрией против Франции, Пруссии и Турции. Резкое изменение (в середине 1750-х гг.) британского внешнеполитического курса и союз Англии с Пруссией значительно подорвали позиции канцлера. 14 февраля 1758 г. он был арестован. (По возращении из ссылки Екатериной II серьезного влияния на политику не оказывал.) После падения Бестужева канцлером стал Михаил Илларионович Воронцов (1714 - 1767 гг.), сторонник ориентации на Францию. Отставка его (отчасти ввиду принадлежности к сторонникам Петра III) последовала в 1763 году.

Преемником М.И.Воронцова на посту руководителя внешнеполити-ческого ведомства Российской империи стал граф Н.И.Панин (18 сентября 1718 г. — 31 марта 1783 г.). Никита Иванович родился в Данциге, детство провел в Пернове, где отец его, петровский генерал, был комендантом города. В 1740 году из вахмистров конной гвардии молодой Панин был переведен в корнеты. Основным поприщем его деятельности стала дипломатия. Дипломатическая служба началась в 1747 году, когда он был направлен в качестве посланника в Данию и затем в Швецию. Панин сумел предотвратить назревавший разрыв дипломатических отношений с последней, подписав русско-шведскую декларацию (1758 г.) о готовности обеих держав охранять торговое мореплавание в Балтийском море и препятствовать появлению британского военного флота на Балтике. В Швеции Панин должен был бороться против усиления королевской власти (при слабости которой русское правительство надеялось иметь больше влияния), а, следовательно, против представителей Франции. За время своего пребывания в этой стране русский представитель, по отзывам современников, проникся симпатиями к конституционному строю.

Н.И.Панину покровительствовал А.П.Бестужев-Рюмин, а потому положение его с падением последнего и с изменениями, имевшими место во второй половине 1750-х годов в русской политике (сближение с Францией, англопрусская конвенция), стало очень трудным. Имея могущественного врага в лице заменившего Бестужева М.И.Воронцова, Панин неоднократно просился в отставку, но неожиданно для себя был назначен (в 1760 г.) воспитателем великого князя Павла Петровича. В период недолгого правления Петра III Панин выступал за отстранение императора от власти, имея в виду регентство Екатерины Алексеевны до совершеннолетия своего воспитанника, и за ограничение монаршей власти. Петр III не доверял Никите Ивановичу (даже держал при нем своего флигель-адъютанта), хотя и пожаловал чином действительного тайного советника и орденом Андрея Первозванного.

В июньском перевороте 1762 года Н.И.Панин принял деятельное участие и в “Известии” о награжденных после переворота упоминается вслед за “первым номером” — К.Г.Разумовским: “Ее Императорское Величество... денежною суммою наградить соизволила... действительному тайному советнику, сенатору и Его Императорского Высочества обергофмейстеру, Никите Ивановичу Панину... по пяти тысяч рублей” ежегодно.

По воцарении Екатерины Алексеевны первое время Н.И.Панин был лишь неофициальным советником императрицы по вопросам внешней политики, и ему пришлось выдержать сильную борьбу со своим старым другом Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым, с которым он совершенно разошелся во взглядах. Иностранные послы сообщали своим правительствам об интригах А.П.Бестужева-Рюмина и Г.Г.Орлова против Панина, высказывавшего поэтому желание отойти от дел.

Тем не менее 4 октября 1763 г., по увольнении в отпуск за границу графа М.И.Воронцова, Н.И.Панин был сделан старшим членом Иностранной коллегии; в октябре же, после окончательного удаления от дел А.П.Бестужева, Панину поручено было, “по теперешним небеструдным обстоятельствам”, заведование делами коллегии. Не будучи официально назначен канцлером, он был поставлен, по сути, выше вице-канцлера князя Д.М.Голицына и в течение почти двух десятков лет оставался главным советником Екатерины II и руководителем русской внешней политики.

“Н.И.Панин не был “в случае”, т. е. не был фаворитом Екатерины, — он был просто человеком, без которого она не могла обойтись в силу его искусства и знаний. По словам одного посла, речь Панина была очень медленна, объяснения подробны и предложения настойчивы, хотя он обладал достаточным самообладанием, чтобы вести спор и выслушивать противоположные мнения”. О честности и доброте Никиты Ивановича и в его время не было двух разных мнений; даже недоброжелатели уважали его как личность гордую, честную и вместе с тем тонкую. “Величавый по манерам, ласковый, честный противу иностранцев, которых очаровывал при первом знакомстве, он не знал слова: нет; но исполнение редко следовало за его обещаниями; и если, по-видимому, сопротивление с его стороны — редкость, то и надежды, на него возлагаемые, ничтожны. В характере его замечательна тонкость... соединенная с тысячью приятных особенностей, она заставляет говорящего с ним о делах забывать, что он находится перед первым министром государыни: она может также заставить потерять из виду предмет посольства и осторожность, которую следует наблюдать в этом увлекательном и опасном разговоре” — так характеризовал Панина в 1778 году французский агент Кальберон.

Трудно определить точно степень влияния Панина на ход событий. Это влияние, как и вообще вся дипломатическая деятельность Н.И.Панина, находилось в неразрывной связи с борьбой придворных партий и с положением его при дворе. В течение первых лет царствования Екатерины П влияние это было сильнее ввиду неопытности в делах “политических” императрицы, которая позднее вырабатывала все более определенное и самостоятельное отношение к отдельным вопросам.

В момент вступления на престол Екатерины II русской дипломатии предстояло в первую очередь принять меры к восстановлению международного престижа России, расшатанного во время правления Петра III выходом из Семилетней войны и резким переходом от союза с Францией и Австрией к союзу с Пруссией. Правительство Екатерины разорвало военный союз с Фридрихом II. Однако оно не нарушило с ним мирного договора. Эта осторожная политика не удовлетворила ни одну из воюющих сторон, тогда царица предложила свое посредничество; оно было отклонено (и Губертсбургский мир 1763 г. был заключен без какого бы то ни было участия России).

Начинает проявляться новое направление русской внешней политики (новой — по сравнению с временем Петра III, а отчасти и Анны Иоанновны). Новый внешнеполитический курс заключался в том, что Россия могла “следовать своей собственной системе, согласной с ее истинными интересами, не находясь постоянно в зависимости от желаний иностранного двора”. Правительство Екатерины II было убеждено, что его престижу и интересам наносится ущерб “от сопряжения дел политической системы нашей империи с другими посторонними державами”, которые только хотели “пользоваться нами”. “Мы системы зависимости нашей от них (австрийского и французского дворов) переменим и вместо того установим другую беспрепятственного нашего собою в делах действования”, — заявлял Панин. “Время всем покажет, — писала в начале своего царствования Екатерина Алексеевна, — что мы ни за кем хвостом не тащимся”.

Центральными задачами внешней политики страны в царствование Екатерины были: обеспечение выхода к Черному морю; воссоединение с Россией находившихся под властью Польши украинских и белорусских земель;

укрепление позиций в Прибалтике. Препятствовали решению этих задач в первую очередь Франция, которую теперь поддерживала Австрия, а затем еще Турция и Польша.

Хронологически первым (в связи со смертью короля Августа III) встал на повестку дня польский вопрос, живо интересовавший также Пруссию. Екатерина не одобряла притязаний Фридриха II, но вынуждена была искать с ним согласия в этом вопросе. Иначе Фридрих мог договориться с Францией против России. Учитывалось также, что Пруссия являлась естественным противником Габсбургов.

Сближение между Россией и Пруссией было реализовано в соглашениях 1764 года: С.-Петербургском союзном договоре, заключенном с Пруссией, и Секретной конвенции, подписанной в С.-Петербурге. По договору Россия и Пруссия гарантировали европейские владения друг друга и обязались не заключать никаких договоров, могущих ослабить их союз; в случае нападения на одну из сторон другая обязывалась оказать ей военную помощь; обе стороны договорились не заключать мира без ведома и согласия друг друга. К договору прилагались четыре секретные и одна сепаратная статьи, гласившие, что в случае нападения Турции на Россию или на прусские земли, лежащие западнее р. Везер, помощь войсками ввиду отдаленности театра военных действий будет заменена ежегодной денежной субсидией (400 тыс. рублей в течение всей войны); предусматривалось проведение согласованной политики в отношении Швеции, чтобы не допустить изменений в форме ее правления; прусский король гарантировал наследнику российского престола (Павлу Петровичу) голштинские владения и обязался поддерживать его притязания к Дании относительно Шлезвига; стороны решили не допускать никаких изменений в польской конституции и добиваться от польского короля уравнения прав православных, протестантов и католиков.

Секретная конвенция содержала договоренность России и Пруссии об избрании на польский престол угодного обеим сторонам поляка Станислава Понятовского, о ликвидации военной силой возможного заговора против него.

Союз с Пруссией, таким образом, позволил Петербургу влиять на польские дела, сдерживать Турцию, “первенствовать на севере” и “играть первую роль в Европе... без больших затрат со стороны России”.

Этот крупный успех русской дипломатии был первым результатом внешнеполитической программы Панина; назначение его в конце 1763 года “первоприсутствующим в Коллегии иностранных дел” знаменовало официальное признание этой программы.

Известны энергичные действия Панина, направленные на подписание союзного соглашения с лондонским кабинетом. Однако удалось заключить (в 1766 г.) лишь торговый договор с Англией. И в данном случае согласие русского правительства было куплено ценой полного единодушия с ним в польском вопросе, проявленного Лондоном. Англию связывали теперь с Россией и более широкие политические соображения, поскольку у них оказался общий противник — Франция. Как следствие — единство действий русской и британской дипломатии отмечалось также и в Швеции, находившейся в союзе с Францией.

В отношении Швеции русская дипломатия, не без ведома, естественно, Никиты Ивановича, совместно с английскими коллегами держалась приблизительно тех же методов, что и в Польше. Она и здесь стремилась искусственно сохранить архаическую форму шведского государственного устройства и поддерживала на сейме англо-русофильскую партию; на создание такой партии и русский, и английский кабинеты тратили по-прежнему значительные средства. Большие субсидии выплачивались и шведскому правительству. Таким путем поддерживалась надежда недопущения возобновления франко-шведского союза.

В 1765 году к этому была привлечена и Дания ценой уступки ей голштинских владений великого князя Павла Петровича; в договор Паниным был включен также пункт о помощи в случае войны России с Турцией.

Сепаратные соглашения с отдельными государствами по вопросам североевропейской политики Н.И.Панин пытался объединить в общую “Северную систему”. Он писал: “...Было бы полезно привлечь в северный союз Саксонию... это государство, которое с давних пор впуталось в интересы слишком многосложные австрийского дома, не прочь будет по кинуть их, когда в состоянии будет сделать это с безопасностью. Союз с северными державами будет менее вовлекать его во внешние раздоры, а следовательно, и подвергать меньшим опасностям...

...Так как Бавария может в настоящее время считаться центром, к которому тяготеет франко-австрийский союз, то в интересах этого курфиршества разделять интересы означенных двух домов.

...Союз с Англией представляется для северных держав столько же естественным, сколько и полезным. Эта держава наверно всегда будет на стороне, враждебной Франции.

...Некоторая перемена, происшедшая в правительстве республики [Голландии]... может также возбудить в этом самом правительстве некоторую деятельность. Союз с Францией и с австрийским домом будет всегда тревожить ее. В случае войны, если и не удастся убедить ее открыто высказаться и действовать силою, то можно будет все-таки косвенно получить от нее некоторую помощь.

...По присоединении к северным державам Англии уже ей придется побудить Данию к деятельности, и надо удержать это государство от заключения каких-нибудь других союзов.

...Сохраняя за Швецией лишь пассивную роль в ее союзе с прочими северными державами, эти последние, кажется, получат все, чего они могут желать.

...Союз с Польшей, при настоящем положении дел, поставит оба двора в возможность действовать более свободно в пользу поддержания в Европе равновесия, вследствие безопасности, которую она доставляет, со стороны Турции. Кроме того, надо принять во внимание, что Польша есть центральный пункт для сосредоточения сил России и Пруссии, и русский двор не скроет, что для него весьма важно иметь республику на своей стороне, чтобы вознаградить себя за то, что он потерял по отношению к Порте, вследствие отделения своих интересов от интересов австрийского дома”.

Автором этой программы, однако, нельзя считать одного только Панина. Антифранцузские и антиавстрийские идеи высказывались прежде и другими отечественными дипломатами. Так, Герман Карл Кейзерлинг еще раньше доказывал необходимость союза с Пруссией в польских делах. Барон Яган Альбрехт (Николай Андреевич) Корф представил Екатерине в феврале 1764 года соответствующий проект: “Нельзя ли на севере составить знатный и сильный союз держав против бурбонского союза, который, кажется, чрез австрийский дом получает себе приращение; если венский двор и до сих пор находится в союзе с Франциею, то Англия перестанет по-прежнему поддерживать равновесие между Австриею и Франциею, следовательно, принуждена будет принять чью-нибудь сторону. В таком случае что же ей другое остается делать, как пристать к северным державам? Но при этом какое множество различных интересов надобно принять в соображение! Если в моем мнении найдется что-нибудь полезное, то я уверен, что такое дело предоставлено совершить Вашему Императорскому Величеству”.

Восприняв эту идею, Панин все свои усилия направил на претворение ее в жизнь. О проекте системы упоминается в донесении прусского посланника графа Сольмса от 2 марта 1764 г.: “Честолюбие гр. Панина (Н.И.Панин возведен в графское достоинство 22 сентября 1767 г. — Г. Г.) состоит в том, чтобы доставить своему двору славу установления равновесия между европейскими державами. Он желал бы противопоставить южной лиге союз северных держав. Он убежден, что, как только союз с Вашим Величеством будет заключен и оглашен, Англия, Швеция и, может быть, даже Дания, помимо протестантских князей империи, заявят желания присоединиться к нему. Поэтому он еще более желает, чтобы этот трактат, долженствующий служить основанием и образцом для прочих (выделено нами. — Г. Г.), поскорее был окончен...” Заметим, что это донесение написано до подписания русско-прусского соглашения; Сольмс прямо указывает, что идея “Северной системы” — одна из побудительных причин к заключению союза с Пруссией.

Полтора месяца спустя Сольмс подробно сообщал своему монарху о планах Панина: главная цель “Северной системы” “должна заключаться в сохранении мира и спокойствия на севере”. Система эта “в силу самого назначения своего, может быть поставлена в необходимость вмешаться” в “частные интересы” Австрии, Англии, Испании, Франции, “как только усилия одной или всех держав, связанных между собою фамильными договорами, будут стремиться к изменению равновесия, существующего в настоящее время между европейскими державами. Это может случиться, например, если бы Франция возобновила войну с Англией, с целью возвратить себе превосходство в морской торговле, или если бы Австрия попыталась возвратить себе Силезию или расшириться к стороне Голландии...

Польза северной системы неопровержима, и остается рассмотреть, из каких дворов всего удобнее было бы ее составить. Главнейшие, на которые граф Панин имеет виды, это двор Вашего Величества, российский, датский и шведский. Заключенный уже между Вашим Величеством и Россией союз послужит основанием этому зданию...

После того, как удастся убедиться в искренности датского двора, гр. Панин надеется, что соединенными усилиями Пруссии, России и Дании, связанных между собою общими интересами, легче будет уничтожить в Швеции французское влияние, и тогда можно основать там систему, которая сделает это королевство одним из столпов великого северного союза.

Гр. Панин не рассчитывает включить теперь же Англию в этот союз... Чтобы облегчить путь к сближению, гр. Панин не будет прекращать начатых переговоров о возобновлении союза между Англией и Россией, надеясь также убедить английское министерство, что изменения, предлагаемые в трактате с этой стороны, необходимы для вступления в союз...”.

Стремление Панина соединить достаточно разнородные элементы известный исследователь Ф.Ф.Мартенс аттестует как “доктринерство в политике”, которое “совершенно не выдерживало критики пред практическим и глубоким умом”. О “неудобствах” системы говорил и В.О.Ключевский:

“Трудно было действовать вместе и дружно государствам, столь разнообразно устроенным, как самодержавная Россия, конституционно-аристократическая Англия, солдатски-монархическая Пруссия и республикански-анархическая Польша. Кроме того, у членов союза было слишком мало общих интересов...”

Тем не менее, в Петербурге трудились над реализацией идеи “Северного аккорда”. Так, в том же 1764 году о “Северной системе” заговорили с Англией. В “весьма секретной” депеше в Лондон английский представитель писал: “Из всего разговора моего с Паниным очевидно, что... он сильно желает соединить северные державы для устрашения Бурбонского дома...”

Привлечение Швеции к системе — один из сюжетов переписки Коллегии иностранных дел с российскими представителями в Лондоне и Стокгольме. Действительно, при реализации плана создания “Северного аккорда” существенное внимание Панин обратил на отношения со Швецией. Однако политика его в этом направлении была неудачна. Его попытка подчинить Швецию исключительно русскому влиянию и устранить французское стоила России огромных денег и не привела к желаемому результату. Как бы ища предлог к вооруженному вмешательству, Н.И.Панин малейшие изменения шведской конституции полагал поводом к разрыву отношений с ней. Но когда в 1772 году Густав III восстановил самодержавие, Россия, занятая войной с Турцией, должна была с этим примириться, и дело обошлось без войны на “втором фронте”.

Особенно существенным было то, что проект вызвал неприятие Фридриха II. Так, по убеждению английского представителя, прусский король “не принимает искреннего участия в видах этого [русского] двора и далеко не сторонник северной системы... Стоит внимательно проследить за его действиями в Константинополе, в Польше, в Дании и при здешнем дворе для того, чтобы убедиться в том, что он более опасается России, чем питает преданности к ее интересам... он принимает все зависящие от него меры с целью не допустить до выполнения системы Панина”.

Дабы попытаться склонить прусского короля к участию в “Северной системе”, в Берлин был направлен Каспар Сальдерн с письмом русской императрицы Фридриху П. В письме говорилось, что на подателя его возложено поручение при копенгагенском дворе, куда он отправляется “в качестве министра опеки над герцогством голштинским”. В Берлине он должен был сделать остановку и изложить королю “известные ему чувства” императрицы относительно всех средств, которые могут скрепить русско-прусский союз:

“Между этими различными средствами то, которое я почитаю самым важным, состоит в том, что, соединив весь север в систему независимости от иноземных держав, целость прусской монархии может почитаться столько же полезною и необходимою для спокойствия этой части Европы с ее союзами, сколько страшною для держав иноземных. ...Польша, Дания и Швеция находятся на хорошем пути, не должно, конечно, отвергать и двора Саксонского”.

Сальдерн имел две аудиенции у короля, во время которых различные аспекты “Северной системы” стали предметом обсуждения. В частности, Фридрих II заметил, что Россия и Пруссия не имеют нужды ни в каком другом союзе, кроме своего, и что он не желает ни с кем быть в союзе, кроме России. Представитель же Екатерины сказал, что, напротив, Россия и Пруссия заинтересованы в присоединении других держав к их союзу для укрепления его. Первая беседа с королем не дала положительных результатов.

При следующем разговоре Фридрих II продолжал повторять уже высказанную им мысль: “Я только нуждаюсь в союзе с Россией... Других союзов я не желаю”.

Из донесений Сальдерна очевидно, что ему не удалось убедить прусского монарха в необходимости участия в “Северной системе”.

Представляют несомненный интерес ответы Н.И.Панина на рассуждения Фридриха о разных державах как возможных членах союза. Вот что он говорил на сей счет: “...Самое верное для поддержания в Европе равновесия против союза двух домов: австрийского и бурбонского, заключается в том, чтобы северные державы составляли между собою систему, совершенно независимую. Они гарантируют себя этим от вмешательства во внешние раздоры...”

Идея обезопасить себя союзами ввиду возможности агрессивных предприятий трех католических держав, связанных между собою договорами (и семейными, и политическими), — вовсе не фантазия Н.Панина. Эта же мысль звучала и в Англии, и в Пруссии. Так, Фридрих добивался союза с Россией из опасения, как бы Австрия (опираясь на Францию) опять не выступила против него; под строгим секретом британский кабинет сообщал своему представителю в Петербурге: “...Его Величество давно уже искал составить на севере союз, достаточно сильный для того, чтобы иметь противовес опасным замыслам южных держав...”

Панин желал только путем переговоров достигнуть между северными державами возможно полного соглашения об их интересах и главным образом устранить в Швеции и Дании утвердившееся там влияние Франции и тем самым предотвратить вмешательство последней в североевропейские отношения. Он стремился, заключая союз и торговый договор с Англией, склонить ее к финансовому участию в “Северном аккорде”.

Панин отмечал, что именно о “Северной системе” “мы теперь главное наше попечение прилагаем”, в ней “е.в. король английский соединением своим с нами знатную роль иметь может. Сию систему полагаем мы в том, чтобы сколько возможно соединиться северным державам беспосредственными между собою союзами и тем мимо бурбонского и австрийского домов составить твердое в европейских делах равновесие, а тишину северную и совсем освободить от их инфлуенции, которая толь часто производила в оной бедственные следствия”.

“Северная система” задумывалась Паниным, естественно, в российских интересах. “Сознавая собственное выгодное положение, возгордившись недавним и неожиданным успехом и в упоении от высоты своего могущества, Россия считает себя вне всякой опасности от соседних наций... К тому же она слишком проницательна для того, чтобы не заметить, что с помощью такой идеи она может владычествовать во время глубокого мира более существенно, чем при самой успешной войне. Для достижения этого мира она и предложила эту обширную конфедерацию, которой сама она составит краеугольный камень”.

Вполне закономерным выглядит то, что Панину не удалось склонить ни Пруссию к действенной поддержке своих планов, ни Англию к такой борьбе с французской партией в Швеции, какой ему хотелось бы, как ни старался он убедить Англию, что ей вообще выгодно одержать успех над Францией. Хотя Англия, как и Дания, все-таки предоставляла деньги на борьбу в Швеции с французским влиянием.

В переговорах Фридриха и Сальдерна фигурируют понятия держав “активных” и “пассивных”. К первым Панин относил Россию, Англию, Пруссию, отчасти Данию; под “пассивными” подразумевались Польша, Швеция и другие страны, которые удалось бы привлечь к союзу. Со стороны “пассивных” предполагалось довольствоваться их нейтралитетом. “Активными” державами Панин считал те, которые могли решиться вступить в прямую открытую борьбу со странами южного союза.

Панин имел в виду “единожды навсегда системой вывесть Россию из постоянной зависимости и поставить ее способом общего северного союза на такой степени, чтобы она, как в общих делах знатную часть руководства иметь, так особливо севере тишину и покой ненарушимо сохранять могла...”.

Очевидным представляется стремление к совершенно определенным практическим выгодам для России, причем если виделось возможным столкновение интересов какого-либо другого государства с интересами России, то на первом плане у Панина, как и всегда, стояли интересы своей страны. “...Граф Панин, хотя и был вполне дипломат и министр иностранных дел, был, однако, Русским не только по характеру и направлению своей политики, но и истинно Русским человеком с головы до ног. Ум его напитан был народными историческими и литературными преданиями. Ничто, касавшееся до России, не было ему чуждо или безразлично. Поэтому и любил он свою Родину — не тепленькою любовью, не своекорыстным инстинктом человека на видном месте, любящего страну свою — в силу любви к власти. Нет, он любил Россию с пламенною и животворною преданностью, которая только тогда существует, когда человек принадлежит стране всеми связями, всеми свойствами своими, порождающими единство интересов и симпатий, в котором сказывается единая любовь к своему отечеству — его прошлому, настоящему и будущему. Только при такой любви и можно доблестно служить стране своей и родному своему народу, сознавая при этом все его недостатки, странности и пороки и борясь с ними насколько возможно и всеми средствами” — писал П.А.Вяземский.

Союз держав на севере был, по мнению Н.И.Панина, только средством в русской политике, а не целью ее. Он предполагал его осуществить, пока обстоятельства делали союз благоприятным для интересов России. Как только исчезла вероятность относительно легкого осуществления этого плана, Панин не счел нужным сделать ни одного шага, чтобы добиться своей цели. И легкость, с какою он отказался от мысли соединить в союзе почти все североевропейские державы, дает еще одно подтверждение того, что он видел в “Северном аккорде” не цель, но средство, орудие, “которым нелишне владеть, но особенно добиваться которого вовсе не стоит”, отмечает Чечулин.

Каковы же итоги?

“Северная система” — проект союза между Россией, Пруссией, Великобританией, Данией, Швецией и Речью Посполитой, выдвигавшийся российской дипломатией в 60-х годах XVIII века. Проект был направлен прежде всего против Франции и союзной с ней Австрии, проводивших враждебный по отношению к России внешнеполитический курс. Основой “Северной системы” предполагался союз между Россией, Пруссией, Великобританией и Данией, которым отводилась роль “активных” держав, то есть непосредственно противостоящих франко-австрийскому блоку. Швеция и Речь Посполитая (“пассивные” участники системы) должны были соблюдать нейтралитет.

Никита Иванович Панин рассчитывал путем этой системы укрепить влияние России в Речи Посполитой и Швеции, а также в Турции, переложить на союзников часть расходов по борьбе с французским влиянием в этих странах.

Расчеты Н.И.Панина во многом оправдались. В 1764 году был подписан русско-прусский договор, годом позже — русско-датский союзный трактат, а в

1766 году — торговое соглашение с Великобританией. Благодаря совместным усилиям России и Англии удалось разорвать франко-шведский союз. В Речи Посполитой русская дипломатия при поддержке Пруссии значительно ограничила влияние Австрии и Франции. На польский престол был возведен “удобный” для России Станислав Понятовский; по решению сейма (ноябрь

1767 г.) Россия становилась гарантом государственного устройства Речи Посполитой.

Соглашения подписывались в соответствии с идеей “северной тишины” и были отнюдь не бесполезны для России. Положительная роль руководителя внешнеполитического ведомства была несомненной, и естественными кажутся строки Указа императрицы (о пожаловании Н.И.Панину графского титула):

“Тайный действительный советник Никита Панин многим попечением о воспитании нашего любезнейшего сына доказал нам ревность и усердие свое; а притом и порученные сверх того многие государственные, как внутренние, так и иностранные дела исправлял со многим искусством и успехом”.

Начало 1780-х годов — время перемен внешнеполитического курса России, время перемен внешнеполитического руководства России. В мае 1781 года Н.И.Панин был уволен в бессрочный отпуск...